Мертвые не лгут полностью

Когда родилась мама, бабушка уехала нянчить ее к собственной матери в провинциальный Краснодар. Оставила своего обожаемого мужа Васеньку в городе на Неве, городе трех революций. Тут-то его и взяли – популярное слово в СССР в конце тридцатых!

И только сметливость и хитрость бабушки спасли ей жизнь – и, разумеется, жизнь Петиной маме, и, как следствие, ему самому. За это бабушка себя потом втайне всю жизнь корила, но… Она не бросилась в Питер хлопотать за арестованного мужа. Да и бесполезно это было, и опасно. Плюс – крошечная дочка на руках. Напротив, она полностью отреклась от супруга. В загсе, с помощью высокопоставленных знакомых, немедленно выхлопотала развод с ним.

Ведь альтернативой был АЛЖИР – Акмолинский лагерь жен изменников родины (через который, между прочим, прошла Фани). А для младенца-мамы светил детский дом. Вряд ли обе перенесли бы их. Род бы прервался. Остужев не родился.

Так, ценой небольшого предательства (на фоне охвативших страну глобальных подлостей и предательств) бабушка спасла себя, и дочку, и будущего Петечку.

Спустя полгода свекровь, мама Васечки, получила сообщение, что тот осужден на десять лет без права переписки. Тогда этот эвфемизм еще не знали и продолжали надеяться.

Потом, во времена хрущевской оттепели, прислали трусливое сообщение, что Василий Коломийцев скончался в лагере в сорок втором году от сердечного приступа.

А для бабушки потерянный муж, уничтоженный на тридцать первом году жизни, навсегда остался эталоном ума, смелости и таланта. От него не сохранилось ни фотографии, ни письма, написанного его рукой, – понятное дело, почему: боялись. Не сохранилось, что естественно, ни могилы его, ни свидетельств последних дней. И только в новейшие времена Петя сам нашел в Интернете, среди сотен тысяч аналогичных записей, короткое извещение: осужден 27 ноября 1937 года, расстрелян 27 ноября 1937 года. И в этом совпадении дат – осужден и в тот же день расстрелян – крылся дополнительный ужас. Сталинский конвейер работал бесперебойно.

Той же ночью Остужев, отодвинув все телегруппы, у которых были намечены записи, срочным велением Чуткевича поднялся к себе, в комнату спецаппаратуры.

Загробный кровопийца при жизни имел обыкновение бодрствовать по ночам. Может быть, думал профессор, это повышает шансы связаться с ним?

За пять минут по полуночи он включил аппаратуру и начал поиск требуемого субъекта в царстве мертвых.

Неожиданно быстро связь установилась. Точнее, аппаратура показала, что требуемый призрак находится на противоположной стороне коммуникационной линии. Но ни слова, ни словечка не доносилось оттуда – одно лишь угрюмое молчание.

– Товарищ Сталин! – напечатал Петр Николаевич. – Товарищ Сталин, вы можете говорить с Землей?

И снова – ни звука, ни буквы.

– Товарищ Сталин, – воззвал ученый, – как вы себя чувствуете?

И тут вдруг на дисплей в ответ полился – напечатанный почему-то капслоком – неудобочитаемый и непроизносимый набор букв, среди которых выделялось только одно вразумительное слово: «Шайтан».

– Товарищ Сталин, товарищ Сталин, что вы говорите?! – воскликнул Остужев, однако дисплей в ответ лишь прохрипел ТШЧЧЧЧ – и замолк.

Остужев позвонил в девять утра, когда медиамагнат пил кофе – изучил-таки профессор режим дня руководителя, не решился беспокоить раньше. Доложил: попытка связаться с важным загробным реципиентом потерпела неудачу, и дальнейшие усилия наладить контакт он как ученый считает совершенно бесперспективными.

– Ладно, – молвил после короткого раздумья Борис Аполлинарьевич. – Тогда забудь об этой истории.

– И что же ты?.. Откажешь Шалашовину?

– Зачем же?

– А что тогда?

– Ты только обещай мне, Петечка, не ерепениться. И еще я хочу напомнить, что, когда мы стали вместе работать, ты подписал бумагу о совершеннейшей конфиденциальности.

– Не понял, к чему ты клонишь.

– К тому, что все, что ты узнаешь об этой истории, и как она будет развиваться в дальнейшем, является строжайшей коммерческой тайной. Понял меня?

Огромная привилегия такого крупного ученого, как Остужев (да еще в услужении у друга-капиталиста), заключалась в том, что чаще всего он мог на работе заниматься не тем, чем ему приказывали, а тем, чем хотел.

Вот и на следующее утро профессор приехал в собственный кабинет (миновав предбанник, где Эллочка безуспешно выпячивала свой бюст) и откинулся на спинку роскошного кожаного кресла. Мысли его, как и всякого совестливого человека, обратились на ту роль, что он играл в холдинге «Три икса плюс». Разумеется, медиамагнат и его подчиненные занимались в целом делом совсем не божеским: разжигали в людях нездоровые страсти, удовлетворяли их самые похабные инстинкты. А тут еще, ради предвыборной гонки, Чуткевич стал в политику лезть.