— Он что, другого места не нашёл, где можно физзарядкой заниматься? Там ведь они по обломкам реактора со своими шлангами бегают! Зачем этот негодяй туда людей на верную смерть послал? Тренировался бы на пятом блоке, там всё то же самое, только радиации почти никакой нет!
— А что тут неясного? — спокойно заметил Викторов, — орден человек себе зарабатывает! Раньше, когда надо было жизнь на кон поставить, не сумел человек отличиться! Зато теперь он всё вовремя делает! Хоть и холостой выстрел, но очень громкий! И все те, кто тот выстрел должны услышать, рядом находятся!
— Так это что же, его будут награждать за то, что он за просто так чужую кровь прольёт? — вспыхнул Сикорский.
— А что? Встанет сейчас Сталин, он что, палачей себе на службу, не отыщет что ли? Вот они! Они кругом! Они рядом! Что изменилось в наших мозгах с тех пор, как миллионы под топор палача шли? Сколько сегодня стоит вычеркнутая из книги жизни человеческая судьба? А ничего она не стоит! — насколько мог спокойнее ответил Викторов.
— Если ты ненароком убьёшь напавшего на тебя грабителя, то тебя лет на десять упекут за решётку! А за что же будут награждать того, кто ради удовлетворения своего собственного честолюбия хладнокровно убивает десятки невинных?! — закричал Сикорский с тем видом, будто именно он, Викторов, только что совершил человеческое жертвоприношение.
— Ты не чувствуешь разницы, дружище! — миролюбиво остановил поползновения Сикорского Викторов. — Одно дело государство, а другое ты, — его раб! Если ты меня искалечишь ненароком, я подам в суд! Он присудит тебе принудительные работы! А ту сумму, что будет удерживаться с твоей зарплаты, ты будешь платить не мне, ставшему по твоей милости инвалидом, а государству! Государству! Потому, что ты искалечил его собственность, — его раба! И оно — рабовладелец, понесло от этого убытки и эти убытки оно возместит из твоего кошелька! А ты для него, тьфу! — Викторов сплюнул на землю и старательно растёр ногою плевок. — А этот, как его? Якименко?
Безродный в знак согласия кивнул головой.
— Он только обыкновенный надсмотрщик, предупреждающий волю своего господина! — продолжал Викторов. — Никакой людоед не оправдает убийство человека, если у него нет намерений съесть его тело! А для большевиков норма, когда нашими трупами они окармливают могильных червей! У голого дикаря больше чести, чем у любой холёной рожи скрывающейся за стенами московского кремля! — сделал совсем неожиданные выводы Викторов.
Своим спокойствием он привёл Сикорского в состояние крайней растерянности. Обвинения в адрес партии он посчитал несправедливыми, так как сам выполнял роль партийного лидера в их небольшом коллективе. Убедительные аргументы в поддержку линии партии ему никак не приходили на ум.
— Как это больше чести? — только и смог пролепетать он.
— Конечно больше! — подтвердил свои выводы Викторов. — Если людоеды убивают кого–то, то устраивают по этому поводу праздник! Они пляшут и поют песни, прославляя убитого! Поют о том, что его душа будет блаженствовать на том свете, за то, что он пожертвовал своё тело для спасения от голодной смерти своих детей и своих соплеменников! Они благодарят его за то, что его мясо было очень вкусным, потому что он вёл праведный образ жизни! Они поют о том, что прощают убитому все его долги и обещают сохранить добрую память о нём на много, много лет! А теперь ответь мне, придёт ли людоеду в голову убийство из–за угла? Или кому–то переломать все рёбра в подворотне? Морить человека голодом или травить его газом? Нет!! — сам себе ответил Викторов. — Для людоеда убийство никогда не носит элементов зла! Даже тот, кто должен быть съеденным, горд, что именно ему, а никому–то другому выпала великая честь свершить акт спасения своих близких! А вот теперь ты ответь мне, у кого больше чести? У коммуниста или у людоеда?
— Хватит вам ссориться! — вмешался Безродный. — Давайте–ка, я вам случай из жизни расскажу, чтобы помирить вас обоих! А вы уже сами делайте из него выводы!
Безродный помолчал, собираясь с мыслями, поудобнее устроился в своём старом кресле и не спеша начал свой рассказ:
