— Нет! По трезвухе всё произошло! Тут, понимаете ли, такое дело приключилось! Жена балкон красила, ремонт к празднику затеяла! Кисти помыла, а ацетон, дурёха, в унитаз вылила! Я расположился в туалете, закурил, а спичку под себя бросил! А оно как рванёт! Меня как подкинет и головою об дверь как шарахнет, так дверь и вылетела!
— У тебя там ничего не оторвало? — посочувствовал Камушев.
— Оторвать не оторвало, но обожгло!
— Тогда иди лечись, но чтобы на праздничной демонстрации был! Яйца свои можешь дома оставить и хоть на карачках, но на демонстрацию приходи!
На оперативке Камушев поручил Безродному оказать помощь парторгу в подготовке предстоящей демонстрации. Порывшись в кладовке, те пришли к единодушному мнению, что все плакаты, транспаранты и лозунги, написанные много лет назад, находятся во вполне приличном состоянии, только с них надо стряхнуть пыль. Они отложили в сторону портреты почивших генсеков Брежнева, Андропова и Черненко и вызвали плотника.
— Ты вот что, Николай, в эти рамки вставишь Горбачёва, Слюнькова, Воротникова и Шенина!
— А этих куда деть?
— Куда, куда? Выкинь их в мусорный ящик, куда их ещё девать? Можешь их себе забрать! Повесишь их в столярке, и пусть себе висят!
— Ну уж нет! Я их лучше в мусорку!
Женщинам поручили надуть побольше шариков, и на этом подготовка к предстоящей демонстрации была окончена.
Первого мая к десяти часам утра к центру города двинулись колонны горожан. Транспаранты и орущие динамики прославляли «КПСС — ум, честь и совесть нашей эпохи». Над головами массы людей развевались алые полотнища с первомайским лозунгом: «Пролетарии всех стран соединяйтесь». Из этой многотысячной массы никому в голову не. приходил простой вопрос, каким же это образом можно пролетариям нашей страны соединиться с пролетариями других стран через закрытую наглухо границу Советского Союза.
На тротуарах молча стояли бывшие жители бывшего города Припять. Они молча смотрели на идущие мимо толпы, и в их глазах, наверное, до конца их дней застыла обречённость.
Последние дни Безродный не находил себе места. То он срывался на крик, то не слышал того, что ему говорили. В смятении он искал ответы на мучившие его вопросы, но так и не находил их. В общем–то, неплохая жизнь, к которой он вполне приспособился и которую он ценил и любил, вдруг повернулась к нему другой, неведомой ему стороной, и эта сторона никак не соответствовала привычным ему эталонам. Она путала и страшила его. Порыв шторма, пронёсшийся в его душе, изломал руль и вёсла, сорвал парус, но плыть по воле волн было совсем не в его правилах.
Четвёртого мая, на оперативке, он положил на стол Камушева свёрнутый лист бумаги. Пока главный инженер отчитывался за ремонт, Камушев развернул записку, надел очки и прочёл: «Прошу принять к сведению мой сегодняшний отъезд на Чернобыльскую АЭС для ликвидации последствий аварии. 4 мая 1986 года». И подпись. Камушев перечитал записку снова, потом ещё раз, поднял голову на Безродного, который с опущенным взором, казалось, изучал рисунок на ковровой дорожке.
— Все свободны! А вас, Владимир Васильевич, прошу остаться!
Камушев прошёлся по кабинету, против своего обыкновения, не проявляя признаков суеты, подсел поближе к Безродному.
— Может у тебя в семье не всё в порядке? — начал он осторожно.
Безродный поднял голову. Камушева поразили его глаза. Глаза, обращённые внутрь самого себя, глаза, всматривающиеся в закоулки собственной души.
— Нет! В семье как раз всё прекрасно!
— Может ты устал от всех передряг? Хочешь, я для тебя путёвку в Ялту организую? Можно в Пицунду! А? Туда сейчас такие девочки съезжаются! А ты в Чернобыль задумал! Вот вернешься оттуда лысым импотентом, если вообще вернешься, и окончится на тебе твой род, не начавшись! Если тебе себя не жалко, то хотя бы бабу поберёг!
— Баба при теле, найдутся для неё утешители!
— Если ты на меня рассчитываешь, то мой «утешитель» только на то и годен, чтобы ссать с ним ходить! — Камушев бросил эту фразу в расчёте на то, что в Безродном проснётся ревность, и она сможет освободить его из плена его безумной идеи. Но Безродный, казалось, его не слышал.
