Спрятав изготовленный амулет в кармане под мантией, напоследок магистр зажёг на правой ладони маленький огненный шарик и принялся мысленно считать: «... одиннадцать, двенадцать, тринадцать... Всё. Иллюзия на руке распадается. Так и думал, что она не выдержит активного использования магии. Ну, тринадцать секунд продержалась. Не так уж и плохо для новичка вроде меня. Эх... Моя иллюзия ещё фонит немного. Не получается скрыть. Маги её могут заметить... Ладно. Пока буду держаться от них подальше, а позже что-нибудь придумаю. Теперь нужно заняться демонами. Бес уже заслужил облик обезьянки, а вот Калли... Ей волка сделать или собаку? Лучше собаку. Волк прохожих беспокоить будет, а в собаках нет ничего странного».
Погасив огненное заклинание, демонолог опять присел на облюбованное упавшее дерево, достал из мешочка на поясе две заготовки и принялся их зачаровывать. Изготовление амулетов для слуг заняло менее часа. На скорости работы сказался опыт, полученный немногим ранее.
Достав из рюкзака верёвку, когда-то принадлежавшую марадёрам, демонолог распустил её часть и отрезал кинжалом. Скрутив три верёвочки, чародей продел их в отверстия дискообразных фиолетовых камней и, примерно подогнав длину, связал концы, а затем срезал лишнее, тем самым окончательно закончив изготавливать маскирующие амулеты.
Первый Ксирдис сразу надел на собственную шею и активировал иллюзию, став вполне живой версией самого себя.
– Гел-Гуппо, Калли, идите сюда! – подозвал он слуг, а дождавшись, когда демоны подойдут, заговорил вновь: – Это маскирующие амулеты. Не вздумайте их снимать или жрать! Кто сожрёт – отправится обратно в свой мир. Ясно?
– Да! – заявил бесёнок. Гончая же просто согласно кивнула.
Один из оставшихся амулетов мертвец одел на Гел-Гуппо, и тот превратился в желтоватую обезьянку. Убедившись в том, что иллюзия соответствует движениям беса, магистр улыбнулся, мысленно хваля самого себя за хорошо проделанную работу.
Другую поделку он повесил на шею демонической гончей, и та превратилась в большую чёрную собаку, у которой сквозь иллюзию из области лопаток выступало два покачивавшихся гибких щупальцеобразных отростка с четырьмя коготками на концах.
«Своего хвоста то у неё нет, а иллюзорный будет сам время от времени покачиваться для вида».
– Прижми свои отростки к спине. Тогда их не будет видно. Да, вот так. Молодец. Всегда держи их прижатыми к спине, когда кто-то из разумных рядом, а ты, бес, молчи! Обезьяны говорить не умеют.
– А если никого рядом нет? – поинтересовался Гел-Гуппо.
– Тогда... По обстоятельствам. Следите, чтобы никто из разумных не слышал вашей болтовни и не видел лишних частей тела. Иначе могут возникнуть проблемы. Пока сам не велю, не выдавайте себя! Всё ясно?
Получив положительные ответы, магистр вновь отправился в путь. Хоть нести груз самому не хотелось, но обезьянка, таскающая над головой рюкзак, смотрелась бы странно, а как навьючить собаку, придумать не удалось. Пришлось мертвецу забрать у беса и надеть себе на спину скопленные в новой жизни пожитки. Вскоре немолодой уже мужчина в компании обезьянки и большой собаки вышел на дорогу, и отправилась в сторону портового города.
***
К наступлению темноты, так никого и не встретив по пути, троица сошла с дороги, а углубившись в лес, устроилась на ночёвку. Костра разводить не стали. По заведённой привычке мертвец присел под деревом, поужинал заранее припасенным мясом и просто закрыл глаза, стараясь ни о чём не думать. Бесёнок улёгся прямо на траву рядом с хозяином и быстро уснул. До полуночи гончая бегала по округе, а вернувшись, принесла окровавленную, но ещё подёргивающуюся лисицу. Демонолог молча вытянул из добычи душу, а трупик зашвырнул за дерево. После охоты и Калли устроилась на отдых.
Утром, после проверки исправной работы иллюзий, их путешествие продолжилось в обычном темпе, а к полудню на горизонте со стороны портового города показалась первая повозка с двумя людьми, запряжённая единственным рыжим тягловым конём. Правил ей крепкий, короткостриженный светловолосый мужчина с опрятной бородкой и усами, одетый весьма просто: серые штаны, заправленные в сапоги, да тканевая куртка поверх рубахи.
Возле него на козлах сидела молоденькая круглолицая девушка с длинными волосами цвета спелой пшеницы, в коричневом крестьянском платье с рукавами. Перебирая струны лютни, она беззаботно пела какую-то дорожную песенку.
По мере их приближения Ксирдиса начал разбирать слова, напеваемые мелодичным девичьим голоском:
– ... В дороге той немало
Посеяно костей;
Она уже устала
Считать своих гостей.
«Опять северный диалект. Ожидаемо... Какая-то песня у неё мрачноватая» – думал магистр, продолжая идти вперёд, навстречу повозки. Останавливаться или преграждать путь путникам он не собирался, желая лишь пройти мимо.
Тем временем пение продолжалось:
– И я за солнцем еду, Томясь в плену камней, Надеясь на победу, Считаю звенья дней.
Собрав людские кости,
Цветы растит земля…
Одним из них, быть может,
По смерти стану я.
