Саграсса ведь даже не охраняют! Потому что лучше любой тюрьмы его держит данное слово и семейная честь. Быть братом казненного – почти наверняка крах любой придворной или военной карьеры, кроме орденской. Но быть братом труса, сбежавшего от наказания, – этого он бы и лютому врагу не пожелал. Разве что Денверу, но как раз у того ничего святого не осталось, да и не было.
Одна надежда – среди тел у Разлома его вроде бы не нашли, так что шанс повстречаться еще есть. И Грегор готов был молить об этом всех богов, включая Баргота.
От озера, то ли благословенного, то ли проклятого, они уезжали молча и торопливо. Пока Аластор собирал палатку и седлал лошадей, итлиец еще раз ушел и вернулся с флягами, полными воды. Отмытый котелок он привязал к седлу, но шамьет по тому же молчаливому соглашению варить не стал – поляну хотелось покинуть как можно скорее. Тело Денвера завалили хворостом, и Айлин уже привычным жестом запустила туда огненный шар с совершенно каменным лицом.
– Лес не загорится? – обеспокоился Фарелли, оглядев поляну.
– Нет, – ответил Аластор. – Земля сырая, ни одного сухого листочка ни на деревьях, ни под ними. Вот прогореть может не до конца.
– Ну и Баргот с ним, – так же равнодушно отозвалась Айлин. – Душу я отправила, а после огня, даже такого, тело нежитью не встанет. Надо бы отчет в гильдию написать. Но если укажу в нем, что упокоила кадавра…
Она усмехнулась как-то по-новому, очень холодно и скупо. У Аластора болезненно потянуло внутри. Его милая почти-сестренка на глазах превращалась в какую-то другую, незнакомую Айлин. Все такую же славную, добрую и смелую, но безнадежно взрослую. Словно с отъезда из Дорвенны прошли не считаные дни, а годы. Пожалуй, она повзрослела за время пути гораздо сильнее, чем за пять лет, которые они не виделись.
Впрочем, Аластор чувствовал, что и сам изменился. Дорога беспощадно стесала с его души наивную веру, что весь мир прекрасен за редким исключением. И демоны в этом новом мире были еще не худшим, что можно повстречать. Их, как он сказал спутникам раньше, можно просто убить.
А что делать с наглым, лживым менялой, способным ограбить человека, который пришел за помощью? Или с лордом, что не заботится о собственных крестьянах, зато выжимает из них последние соки? Или с наставником, который готов принести в жертву собственную ученицу, а потом украсть чужое тело? Все они, маги или профаны, простолюдины или дворяне, были отвратительны, и хуже всего, что Аластор теперь понимал: мир полон таких людей, как они, а не только таких, как батюшка с матушкой, месьор д’Альбрэ или Айлин.
А еще в мире оказались и такие люди, как Фарелли, которых вообще непонятно, к кому отнести. Глянешь с одной стороны – дерзкий и развратный наглец, на котором клейма негде поставить. Посмотришь с другой – человек, способный поделиться последним, не бросить в опасности и встать рядом в самом тяжелом и отвратительном труде. Вот и что о нем думать?
Аластор подал Айлин руку, и девушка взлетела в седло. Подобрала поводья, погладила Луну по морде, и та отозвалась тихим ласковым ржанием. Фарелли с самым серьезным видом объяснял одной из своих гнедых, почему сегодня намерен изменить ей с другой – вот ведь болтун! Пушок, уже пришедший в себя, потрусил с поляны первым, и Аластор с невольным сожалением оглянулся на тропу, ведущую к озеру – жаль, что такое прекрасное место навсегда останется у них в памяти связанным с такой мерзостью.
Они уже отъехали от поляны на несколько сотен шагов, и тут из кустов послышалось едва слышное ржание. Аластору показалось, что это подала голос одна из их лошадей, но он тут же понял, что неправ. Слишком далеко, да и ржание сдавленное, полное боли. Пушок тоже насторожил в ту сторону уши, а потом уверенно пошел на звук.
– Проверим? – глянул Аластор на итлийца, и тот кивнул.
Они свернули с тропы и проехали через густой подлесок совсем немного. Белое пятно указало путь, как маяк, и Аластор не сразу понял, возле чего сидит Пушок. А когда сообразил, чуть не выругался. Спрыгнул с Искры и подошел к лежащей на земле оседланной лошади. Старый каурый мерин приподнял голову и жалобно посмотрел на него слезящимися глазами.
– Бедный… – тихо сказала позади Айлин. – Откуда он здесь?
– Полагаю, на нем приехал тот синьор, – ответил Фарелли и негромко выругался по-итлийски.
Аластор сел на корточки, тронул сухой горячий нос. Мерин дышал тяжело и прерывисто, его бока поднимались и опускались, а шкура, вся в потертостях от тяжелой работы и плохого ухода, туго обтягивала ребра. Не чистокровка, даже не армейская лошадь, просто изнуренный крестьянский конек. И насмерть загнанный, хотя еще жив.
– Вот так он нас и догнал, – услышал Аластор собственный голос. – Ему не нужно было спать, а лошадь… что лошадь? Наверное, украл в какой-то деревне…
