– А я хочу горячего вина! – сказала она весело. – Нет-нет, Лу, я сама! Что я, кружку на угли не поставлю? И тоже буду петь, вот! Я не очень хорошо пою, но… мне тоже хочется!
Лучано едва удержался от удивленной улыбки. Бастардо и лютня? Нет, благородных дворян, конечно, учат и пению, и игре – в Итлии, во всяком случае, и все же… секиры этим рукам пристали несравненно больше!
Впрочем, почему бы и нет? Когда пел дон Раэн, а потом и сам Лучано, Альс отмалчивался – и неудивительно, если вспомнить, что итлийский он знает не слишком хорошо. А сегодня вызвался сам… и это ведь последний шанс узнать, каким может быть его голос…
Лучано бережно расчехлил Ласточку, ласково провел ладонью по мягко поблескивающему дереву корпуса и невольно поразился – лютня, столько пережившая за их короткое путешествие, нимало не переменилась с того дня, как на ней играл дон Раэн. Замечательная все же вещь этот артефактный футляр! С легким сожалением коснувшись струн и пообещав себе непременно сыграть сегодня и самому, Лучано передал лютню бастардо, и тот, поблагодарив кивком, осторожно пристроил ее на колене. Зажал лады, тронул струны, и Лу едва удержался от улыбки – пожалуй, Ласточка и в самом деле была чересчур изящна для таких огромных ручищ! И держал ее Вальдерон с едва заметной неуверенностью, как нечто знакомое, но давно уже забытое.
– Айлин, ты умеешь петь «Шиповник»? – спросил бастардо, и задумавшаяся было магесса, встрепенувшись, закивала, а Лучано насторожился еще больше.
Так его ждет дуэт? Как любопытно!
Мелодия, полившаяся из-под пальцев Вальдерона, оказалась столь простой, что Лучано, пожалуй, постыдился бы называть ее мелодией. Что ж, Альс честно предупредил, где учился, вряд ли местные пейзане были приверженцами высокого музыкального стиля. И этот их «Шиповник» пелся на совершенно незатейливый мотивчик! Но голоса магессы и бастардо изумительно к нему подходили – чистые и какие-то прозрачные, высокие, красиво окрашенные, но небольшие. «Ни глубины, ни звучности, – подумал Лучано с легким разочарованием. – А что же сама песня?» Он прислушался, ловя безыскусные слова.
старательно выводил Альс, и Айлин вторила ему:
«Ну точно крестьянская песенка, – умилился Лучано. – Прелесть какая!»
Альс замолчал, перебирая струны в проигрыше, и Айлин смолкла тоже. Лучано слышал десятки, если не сотни, таких песенок и мог бы подхватить ее с любого места, уже уловив мотив, но слов не знал. Да и слушать ее было приятнее, чем петь самому. Все-таки эти двое изумительно подходят друг другу даже в такой мелочи. А он… Ну куда ему вклиниваться между ними?
Да, поет он лучше, но настоящий мастер не только знает, когда следует вмешаться, но и понимает, когда делать этого ни в коем случае не следует. Голоса синьорины Айлин и Альса на фоне его, поставленного по образцу лучших тенорьезе, потеряются и поблекнут, а он ни за что не хотел бы этого. Нет-нет, пусть поют! Так просто и мило, так… искренне… Как первый поцелуй влюбленной девчонки, еще не думающей ни о выгодном замужестве, ни даже о будущих страстных ночах, только о самом этом поцелуе.
продолжил Альс, и его голос стал неуловимо жестче, словно окреп, и Айлин тихо, но звонко продолжила:
выдохнул дорвенантец. А потом ровно и спокойно, словно не понимая страшного смысла песни, закончил:
чисто и нежно взлетел голос Айлин, и синьорина закончила:
Лучано замер, задохнувшись, словно ему саданули под дых. Аластор перебирал струны, повторяя последние строки в унисон с Айлин, и они пели так мягко, с такой небрежной простотой… Да что же это?! Ну ладно – он! Он не знает! Но она?! Как она может, понимая, что завтра умрет, петь… эту… это…
