Мандзю хорошо исполняла обязанности прислуги, умела ответить, проводить куда надо. Дамы полюбили её за сообразительность. Целых двадцать дней Мандзю не пропускала ни слова из того, что говорилось вокруг, в надежде, что кто-нибудь упомянет имя её матери Караито, но никто его не произнёс. Проснувшись как-то ночью, Мандзю сказала кормилице:
— Послушай, Сарасина, ведь уже двадцать дней прошло, и все эти двадцать дней я прислушиваюсь, может, хоть кто-нибудь произнесёт имя Караито, но никто его не назвал. Должно быть, её уже нет в нашем бренном мире. Если бы она была жива, была где-то здесь, люди бы говорили о ней что-то, хорошее или плохое, но ведь никто даже имени не произнёс! Наверняка она умерла. Тридцать два дня назад я отправилась её искать, а теперь знаю, что нам не суждено встретиться!
Мандзю опустила голову и в тоске зарыдала. Кормилица рассердилась:
— Когда мы уходили из Синано, ты говорила, что и два, и три года пробудешь в Камакуре, а не прошло и двадцати дней, как ты уже льёшь слёзы. Говорят, когда человек познал вкус слёз, ему не миновать смертной казни. Раз так, нечего ждать здесь худшего, завтра же придётся отправляться назад в Синано. Для твоей же пользы, госпожа Мандзю.
Мандзю перепугалась и бросилась в объятия к кормилице:
— Нет, нет, я не стану отчаиваться. Я возьму себя в руки, — она по-прежнему плакала.
И кормилица, и хозяйка проплакали всю ночь до утра. Когда ночь прошла и рассвело, Мандзю отправилась в глубину усадьбы: она огляделась и тут неизвестно откуда появилась распорядительница по кухне.
— Эй, Мандзю, за эти задние ворота заходить нельзя, это запрещено.
— Запрещено? Отчего это?
Распорядительница ответила:
— С тех пор как там, в каменной темнице замуровали Караито-но маэ, ту, что раньше служила нашему сёгуну, туда запрещено ходить, всем, и мужчинам, и женщинам.
Наконец-то Мандзю услышала имя Караито! Будь Мандзю из снега, она бы растаяла от радости.
— Спасибо за науку, госпожа, я даже представить себе этого не могла.
Радостная Мандзю вернулась во дворец и подошла к кормилице.
— Радуйся! Я только что узнала, где Караито! — говоря это, она жалобно расплакалась.
Кормилица тоже расплакалась от радости.
Был двадцатый день третьей луны. В горах Камакуры — любование цветами. Во дворце как раз никого. Мандзю в этот день решила пойти искать мать. Она потихоньку пересекла двор и заглянула за незапертые ворота. Должно быть, это Хатиман помог ей: стражи не было, и ворота оказались приоткрыты. Мандзю очень обрадовалась, но ещё колебалась. Часовые её не окликнули, но, возможно, за воротами сторожевые псы. Мандзю оставила кормилицу у ворот, а сама пошла посмотреть за ворота. Она бродила туда-сюда. Над головой, в кронах сосен у подножия скал, шелестел ветер. Похоже, здесь никого не было. Когда у Мандзю сердце стало биться чуть спокойнее, она огляделась. Когда облака немного рассеялись, появилась полная луна. Мандзю зашла в сосновую рощу и увидела каменную темницу. Мандзю быстро подошла туда, прижала руку к двери, прислушалась. Что там, внутри? Караито почувствовала, что кто-то пришёл.
— Эй, кто там подошёл к двери? Оборотень или человек, посланный убить меня? Если это человек, значит, кончился мой век в этом бренном мире, — она жалобно заплакала.
Мандзю слушала, и ей было так печально! Она просунула руку в щель и взяла мать за руку.
— Мама, ведь это твоя рука? А я — Мандзю. Милая мама! — Мандзю заплакала, и слёзы текли ручьём.
— Мандзю осталась в Синано. В этом году ей исполнилось двенадцать. Сон это или явь? Видение? Конечно, сон, а когда проснусь — станет ещё тоскливее, — Караито жалобно заплакала.
— Да, да, я и была в Синано, но ведь тебя арестовали, до нас дошли об этом слухи. Я здесь, чтобы спасти тебя.
Караито слушала, держа Мандзю за руку и теперь обливаясь радостными слезами. Сдерживая всхлипывания, она проговорила:
— А бабушка, с ней всё хорошо? Как она живёт?
— С ней всё хорошо, не беспокойся.
— А ты одна пришла?
— Нет, со мной Сарасина.
— Что же она прячется?
— Я оставила её сторожить у ворот, нельзя, чтобы меня увидели.
Мандзю привела свою спутницу.
Караито сказала:
— Сарасина, ты редкостная женщина. Должно быть, тебе жаль меня. Мандзю связана со мной клятвой родителей и детей, поэтому она отправилась меня искать, а ты ведь кормилица, не родня. Замечательно, что ты здесь. С древних времён так повелось: за господином следуют, пока он процветает, а если он не в чести, то лишь немногие остаются с ним, о верных людях и в древности-то редко слышали, а теперь их просто нет, — Караито разразилась слезами, будто дождь пошёл.
Сдерживая слёзы, Караито продолжала:
— Мандзю, нам с тобой довелось встретиться, несмотря на всю злобу, которая есть в этом бренном мире! Но теперь, Сарасина, прошу тебя от всего сердца, вместе в Мандзю вернитесь в Синано.
Мандзю, плача, ответила:
— Я пришла сюда из Синано, чтобы спасти тебя от смерти, и теперь в Синано не вернусь.
Караито выслушала её.
