Он представил суду документированные факты: записи разговоров Матвея после встреч с отцом, показания свидетелей, характеристики из детского сада, справки от детского психолога.
– Пятилетний ребенок не должен слышать от отца, что «мама злая и не дает папе покупать подарки», – продолжил Коршунов. – Или что «если бы семья была вместе, у него была бы лучшая жизнь». Это не общение, это манипулирование детским сознанием.
Когда слово предоставили мне, я встала, чувствуя, как сжимается горло от волнения:
– Ваша честь, я не препятствую общению сына с отцом. Более того, считаю это важным для его развития. Но я не могу допустить, чтобы ребенок становился заложником наших взрослых конфликтов.
Я рассказала о конкретных случаях, когда Матвей после звонка или встреч с отцом был расстроенным, повторяя услышанные там фразы о «плохой маме» и «разрушенной семье».
– После таких встреч сыну требуется несколько дней, чтобы прийти в норму, – продолжила я. – Он начинает сомневаться в правильности наших с ним отношений. Это причиняет ему страдания.
Судья внимательно слушала, делая пометки. Когда я закончила, она обратилась к стороне ответчика:
– Слово предоставляется представителю ответчика.
Вадим Павлович поднялся с видом человека, которому предстоит защищать заведомо слабую позицию:
– Ваша честь, мой подзащитный – любящий отец, который переживает развод не менее болезненно, чем его сын. Возможно, в разговорах с ребенком он действительно допускал неосторожные высказывания, но исключительно из желания объяснить мальчику сложившуюся ситуацию.
Адвокат пытался представить дело так, будто все мои обвинения – результат «болезненной реакции на развод» и желания «максимально ограничить участие отца в воспитании».
– Дмитрий Валентинович готов признать некоторые ошибки в общении с сыном, – заявил Вадим Павлович. – Но просит суд не лишать его возможности участвовать в жизни ребенка.
Затем слово предоставили самому Диме. Он встал, выпрямился и начал говорить тоном оскорбленного достоинства:
– Ваша честь, я действительно очень люблю своего сына. Развод – тяжелое испытание для всех, особенно для ребенка. Возможно, я говорил что-то не то, но только потому, что сам переживаю и хочу, чтобы Матвей понимал: папа не исчез, папа рядом.
– А как вы объясните фразу о том, что мама «не дает денег на подарки»? – спросила судья, заглядывая в документы.
Дима замялся:
– Я… мне казалось важным объяснить сыну, почему мы больше не можем тратить деньги как раньше. Ведь бракоразводный процесс… все эти юридические расходы…
– То есть вы обсуждали с пятилетним ребенком финансовые аспекты развода? – уточнила судья.
– Нет, конечно… Я просто… – Дима окончательно запутался. – Возможно, выразился неудачно.
Судья изучила представленные документы, задала несколько уточняющих вопросов обеим сторонам и объявила перерыв для принятия решения.
– Как думаете? – спросила я Коршунова в коридоре.
– Отлично выступили. Судья видит, что речь идет именно о защите ребенка, а не о мести бывшему мужу.
– А что насчет основного бракоразводного процесса? Он ведь тоже влияет на ситуацию?
– Основной процесс может тянуться еще несколько месяцев – там вопросы имущества сложнее. Но это решение по опеке создаст прецедент, покажет позицию суда относительно ваших родительских качеств.
Когда заседание возобновилось, судья объявила решение четким, официальным тоном:
– Суд постановляет: установить следующий порядок общения отца с несовершеннолетним Алексеевым Матвеем Дмитриевичем – каждые вторые выходные с субботы 10:00 до воскресенья 18:00, две недели летних каникул по согласованию с матерью; участие в школьных мероприятиях при предварительном уведомлении.
Я почувствовала облегчение – график был разумным и предсказуемым.
– Кроме того, – продолжила судья, и я напряглась, ожидая самого важного, – обязать ответчика воздерживаться от обсуждения с ребенком вопросов, касающихся причин развода, финансового положения семьи, отношений между родителями, а также от любых высказываний, способных сформировать у ребенка негативное отношение к матери.
Это было именно то, ради чего я подавала иск.
– В случае нарушения данных требований, – заключила судья, – общение отца с ребенком может быть ограничено присутствием третьих лиц или временно приостановлено по решению суда.
Выходя из здания суда, я чувствовала, что выиграла важную битву. Теперь любые попытки Димы настроить Матвея против меня могли обернуться для него ограничением общения с сыном.
– Поздравляю с победой, – сказал Коршунов. – Теперь можете быть спокойны за психологическое состояние ребенка.
– А что дальше с основным процессом о разводе?
– Там все идет своим ходом. Следующее заседание через месяц, будем разбираться с разделом имущества. Но сегодняшнее решение определенно играет в вашу пользу – суд увидел, кто из родителей действительно думает о благе ребенка.
Дима догнал нас у выхода:
– Довольна? – спросил он с плохо скрываемой злостью. – Превратила обычный развод в войну.