Отдавая дань известной и столь разработанной, особенно в философской и религиозно-литературной традиции конца 19-го и начала 20-го веков, теории и практике восприятия и принятия России как преимущественно-женской мыслеформы и экзистемы, я посвятил сему предмету несколько своих, в меру удачных и осмысляющих опусов. Пытаясь несколько сдвинуть оптику конструирования и восприятия образа России, решил я обнаружить или внести в эту преобладающую традицию и даже инвариант некую вариантность. Можно, конечно, связать это с влиянием мощного фрейдистского дискурса. Можно. Отчего же нет. И в этой попытке отыскать субстрат мужского, обнаружил я, что он, как и всегда следовало из традиции, носит на себе неистребимый отпечаток западного вторжения. Даже в тех случаях, когда он персонифицируется в самом авторе, т. е. во мне, вернее, в моем детском пальчике, все равно аура моего неизгладимого западничества, ныне вполне явного, но и в детстве откровенно предположенного моему дальнейшему развертыванию, эта драматургия российского — мягкого хаотического, приемлющего и западного-внешнего, чужого, вторгающегося, не ведающего снисхождения и не чувствующего обаяния, только еще раз находит подтверждение весьма банальным способом, но в пределах неложного и искреннего переживания и желания постичь на собственном примере мифологемы и метафизические откровения.
Известен случай как белый палец был проткнут иглой, и алая кровь закапала на чистый снег
Известен случай, когда белый палец нашел в белом снегу красную щель и пропал там
Известен случай, когда красный палец вонзился в белый снег и — шипенье, содрогание, густой пар и дым
Я помню, в детстве как-то внимательно присмотрелся к пальцу и увидел, что он — отдельный
В детстве, я помню, как-то вступил в снег и удивился, насколько он не похож на человека
В детстве, я помню, как-то подцепил немного снега и с удивлением заметил, что он уподобился моему пальчику, а потом в нем и исчез — совсем не по-человечески
История и конкретные события гражданской войны уже вполне невнятны нашим простым согражданам, я уж не говорю про некую дальнюю англичанку, о которой здесь речь пойдет. Все ей надо объяснить, разъяснить, но в то же самое время в понятных терминах ее жизни. Или хотя бы параллельно с событиями ее конкретной частной жизни. Вот на этом поле и разворачивается наш диалог.
Однако англичанке неясна роль Колчака во всем этом, а Колчак что? — он берет и просто целует в губы умирающего
Потом англичанка не может взять себе в разумение поступков Врангеля, а Врангель что? — он носится над всеми павшими, соизмеряя высоту полета над каждым, соответственно его смыслу и сути
