Толпа чувствует воодушевление и раскованность. Раскованность необыкновенную. И воодушевление. Становится тесно, весело и жарко. Воодушевление ведь. Люди сбрасывают шапки и расстегивают шубы на 30-градусном морозе. Энтузиазм нарастает. Нарастает раскованность и воодушевление. Первые энтузиасты, вначале да и не энтузиасты, а просто раскованные и воодушевленные. Они просто оживлены. Они попихивают друг друга локтями и приплясывают, чуть посмеиваясь. Они шутливо попихивая друг друга, сдвигаются к столбу, где наверху укреплен Первый, который растерянно покрикивает: Кххрр… това… крррххр. Толпа воодушевляется, разыгрывается и разогревается. Передовые, ближние к столбу, несмотря на крещенский мороз скидывают шубы — а что, нельзя? — нельзя! — как это нельзя? можно! — они скидывают шубы и как-то нехотя и смущенно что ли под понуждающие и ободряющие выкрики начинают медленно карабкаться на столб. Первый слегка бледнеет и выкрикивает: Братцы! Братцы! — Ободренные криками снизу и смятением Первого, взобравшиеся пытаются схватить его, он отбрыкивается ногами, кого-то больно задевает, тот громко вскрикивает. Потом удается зацепить его за ноги, стаскивают вниз, некоторое время волокут по снегу в неопределенном направлении. С него сдирают пальто. Пальто так себе — пальто и пальто. Ближние к нему бьют его по лицу, по рукам, по ногам, по телу. Дальние пытаются дотянуться и ударить, кто не может дотянуться, по случаю бьет того, до кого может дотянуться, тот отвечает, попутно возникают потасовки, люди свиваются в клубки и вихри, сопровождающие основной, главный, где бьют Первого. Вот видно со Спасской башни, как стаскивают с него костюм или что-то вроде этого, и он остается во всем голубом, нежном, небесном и беззащитном. Вот видно с ГУМа, с Исторического музея, с вершин московских, как с него срывают куски этого голубого, а с этим голубым отрывают и какие-то неровные, рваные куски чего-то сочащегося красным. Он вскрикивает: Брат… цы… ццццц — что-то темнеет, темнеет — Брррр… ццццц! цццц! — чернеет, чернеет даже в глазах чернеет, ужасно! Вспышки какие-то в глазах яркие, вспышки и круги. Боль как будто исчезает. Да, да, исчезает, исчезает. Исчезает. Как будто тепло даже, тепло и гул вокруг какой-то, птицы какие-то, улетают и щебечут, и тихо. Братцы, братцы, хорошо-то как! Хорошо! И спать! Спать-спать-спать! Спать! и спать, и спать, и спать! И спать-спать-спать! и спатьспатьспать! И тут вроде бы женские лица какие-то. Нет, нет, ангелы поют: Иди! Иди! Иииидииии сюююдааа! Ииииидииии сюююдааааа! Иииидуууу! Ииииидууу! — Садись вот здесь, садись поудобнее. Вот попить тебе, вот поесть!
