Соби не задаёт вопросов, не отвечает мне удивлённым взглядом — молча снимает крючки и разматывает бинт. И я впервые вижу, что оставил ему после показательной дуэли. Над Именем неровный ряд сплетающихся между собой терновых веток с торчащими в разные стороны шипами. В первый момент зрелище неприятно удивляет, как будто это сделал не я. Шрамы… Теперь их так много, они ещё не зажили до конца, буквы теряются под орнаментом, а орнамент кажется просто скоплением кривых полосок, если смотреть только на Имя.
Но через несколько секунд я привыкаю. Отметины на его горле больше не сливаются в разномастные линии. Имя чётко летит слева направо, терновник обвивает горло, как прочный ошейник. Странная мысль, но теперь вид у всей композиции… завершённый. Словно раньше чего-то не хватало, а так всё правильно. И даже в чём-то… красиво? Его шрамы больше не кажутся мне уродством, потому что их делал я. А он принимал их, один раз — со смирением, второй… с удовольствием. Эти шрамы, они уже как будто для меня родные и знакомые, будто всегда были на горле моего Бойца. И будто у меня всегда был Боец. И всегда — Агацума.
Мысли сплетаются в бесформенный клубок, меня клонит в сон. Держу глаза открытыми, не отрываясь от Соби столько, на сколько хватает сил. Потом будто темнеет, а звуки пропадают. Едва чувствую, как чашка выскальзывает из рук. Но не падает — её осторожно тянут вверх. Потом становится чуть теплее, на одежду что-то давит. Слабо шевелю пальцами и нащупываю мягкую шерсть покрывала. Не того, осквернённого, которым застелена кровать — оно шершавое, — а того, что покоится на верхней полке шкафа, куда эти уроды сегодня ещё не успели добраться.
Ты ведь не уйдёшь, Соби? Не улизнёшь незаметно, пока я сплю? Иначе я тут же проснусь, один в тёмной комнате.
Знаешь, я сейчас кое-то понял, Соби. Кажется, понял, почему ты приходишь смотреть на меня, когда тебе плохо…
====== Глава 22 ======
Когда Рицка только пошёл в школу, у него завелась странная привычка. То ли подхватил у кого-то из одноклассников, то ли придумал сам, но он стал подбирать дням определённые цвета. Например, встречаю его из школы в субботу, идём домой, едим мороженое, я спрашиваю, как сегодня прошёл день, а Рицка отвечает, что день был жёлтым. Но не потому что какие-нибудь там сухие листья или прочая ерунда, а потому что он получил высший балл на двух уроках и долго разговаривал с одноклассницей, у которой очень интересное хобби. Или тёмно-синий день, скажем, когда родители поругались с утра, а сам Рицка упал на физкультуре и разбил коленку. Было множество и других цветов, но всех я уже не помню. Помню только, что, когда отмечали моё тринадцатилетие, день был розовым. Спустя примерно год Рицка перестал давать дням названия — немного повзрослел наверное, или просто надоело, но я это почему-то запомнил. И вот если бы я подбирал дням цвета, то вчерашний точно был бы чёрным с редкими проблесками серого, а сегодняшнее утро окрашено в золотисто-красные цвета, переливающиеся на солнце, которое нещадно бьёт в лицо.
Лениво открываю глаза, пытаюсь по привычке потянуться, но обнаруживаю, что, пока я спал, в тело вмонтировали стальные прутья, как у игрушек-роботов, закрепили в одном положении, и сам я их разогнуть не в состоянии. Морщась от боли, вытягиваю ноги, шевелю руками. Я так и заснул в этом чёртовом кресле, а к утру скрючился в три погибели и провёл в таком положении не меньше часа. Пока разминаю запястья, покрывало соскальзывает и ложится на пол. Странно. Не помню, чтобы я вчера укрывался.
Почему-то только теперь додумываюсь проморгаться как следует и поднять голову, попутно выяснив, что в комнате я не один. На полу возле кровати, ровно в том месте, что и накануне, устроился Соби. Теперь рядом с ним лежат несколько карандашей и пара ластиков, а сам он что-то увлечённо рисует в альбоме, раскрытом на коленях.
Заметив, что я зашевелился, он быстро закрывает альбом.
— Доброе утро, Сэймей.
— Доброе? — медленно выпрямляюсь и массирую шею. — Утро не бывает добрым у человека, который всю ночь провёл в кресле.
— Извини, — он усмехается, опуская голову. — Я думал, ты сам вскоре проснёшься, и не стал тебя будить. А переносить на кровать… не решился.
— Ты что, торчал тут всю ночь?
— Да. Ты же велел не уходить без разрешения. Я только… сходил ночью за альбомом.
Быстрый взгляд из-под чёлки вполне можно расценить как вопросительный, но я не отвечаю. Встаю, потягиваюсь уже как следует и с удовольствием, оглядываю комнату. Всё на своих местах, не сдвинулась ни одна ручка или чашка.
Иду умываться, пока не особенно обращая внимание на присутствие Агацумы. Он и вправду не мешает. Зачерпывая в ладони чуть тёплую воду, отмечаю, что чувствую я себя гораздо лучше. То ли выспался как следует, несмотря на кресло, то ли в свете дня вчерашняя ситуация воспринимается менее болезненно и беспросветно. Но настроение хорошее. Наверное, потому и день кажется жёлто-красным.
— Ладно, уходи, — говорю я, возвращаясь в комнату. — Мне нужно собираться. Уроки начнутся через полчаса.
