— Сэймей, — Соби смотрит на меня снизу вверх, — разрешишь мне воспользоваться твоей ванной?
Только теперь, вглядевшись в лицо Агацумы получше, замечаю и круги под глазами, повторяющие форму очков, и слегка посеревшую кожу, и уставшие глаза. Неужели он правда не спал всю ночь, чтобы сидеть тут и сторожить мой сон?
— Давай, только быстро. Не хочу из-за тебя опоздать.
Соби проворно поднимается на ноги и скрывается за дверью ванной. Ладно, пускай. После вчерашнего мне уже не страшны никакие вторжения на мою территорию, пока не приберусь.
В ванной ровно шумит вода. Слишком ровно: ни всплесков, ни изменения напора. Обычно так бывает, когда человек за дверью не хочет, чтобы знали, чем он там занимается, и просто включает воду для шумового эффекта.
Иду к столу, чтобы не терять времени понапрасну, а хотя бы собрать сумку, и стараюсь не думать, что ждёт меня на уроках. По дороге взгляд падает на альбом, который теперь примостился на краешке столешницы рядом с книгами. Сам не знаю зачем, но пододвигаю его ближе, раскрываю первую страницу — и тут же морщусь.
Бабочки… Опять бабочки. Простой набросок с каким-то неопознанным, существующим, наверное, только в воображении Агацумы, растением, вокруг которого порхают эти два насекомых. Перелистываю. Ещё один карандашный набросок, на этот раз что-то вроде пейзажа: деревья, горизонт, заходящее солнце, трава. Одним словом, скука. И выполнено так схематично, почти небрежно. Возможно, заготовка для работы красками — я-то не знаю всей технологии процесса. Быстро пролистываю ещё несколько страниц, на которых опять мелькает какая-то растительность и снова бабочки. Да уж… Хорошо, что хотя бы в Системе у Соби фантазия работает как нужно.
Уже собираюсь закрыть альбом, как вдруг на одном из последних листов замечаю силуэт — а это уже что-то совершенно новое, ведь, судя по остальным работам, на рисовании людей Агацума не специализируется. Открываю рисунок, рассматриваю внимательнее… и что-то не пойму, что вижу.
Это тоже набросок, без деталей, без жирных линий, но кое-что всё-таки прорисовано вполне чётко. Человек сидит спиной к зрителю в три четверти, лица его не видно. Сидит он на чём-то низком, упираясь локтём в колено, и рассматривает что-то на ладони, поднеся её к глазам. Казалось бы, ничего особенного. Вот только причёска у этого человека подозрительно знакомая, и Ушки эти я уже где-то видел. Более того, на том месте, где полагается болтаться хвосту, узнаваемая пустота. И вот эта лёгкая куртка… Не она ли часом сейчас висит у меня в коридоре на вешалке?!
Судорожно перелистываю ещё страницу. А это уже портрет. Весь лист занимает набросок лица. На рисунке полно затёртостей — результат многократной работы ластиком, линии перекрывают одна другую. Но не узнать собственные губы и нос я просто не могу.
Листаю дальше, закипая всё больше и больше. Ещё несколько «лиц» на всю страницу. Все они, разумеется, похожи, но на каждом лучше остальных проработана какая-то отдельная часть: то отрисованы губы, а всё остальное размыто, то глаза детализированы вплоть до ресниц, зато нос изображён двумя штрихами… И вот я добираюсь до последнего рисунка, над которым медитирую почти полминуты. Это уже далеко не набросок, а почти полноценный портрет. Немного незаконченный — видимо, именно это он рисовал, когда я проснулся и нарушил процесс, — тоже видна работа ластиком, но тем не менее. Портрет. Мой. Нужно отдать Агацуме должное, даже схожий с оригиналом. Но, чёрт возьми, у меня глаза закрыты! Он рисовал спящего меня!
Шум воды резко стихает, дверь ванной открывается.
— Что это?! — оборачиваюсь, потрясая альбомом в воздухе. — Ты что, рехнулся?!
Замешательство на лице Агацумы быстро сменяется удручённо-расстроенным выражением.
— Прости. Я не думал, что ты это увидишь.
— Вот как? Во-первых, нельзя рисовать спящих. Во-вторых, я не давал согласие на то, чтобы… оказаться в твоём альбоме.
— Спящих нельзя фотографировать, — кротко поправляет Соби, подходит и пытается ненавязчиво у меня этот альбом из рук забрать.
Я не отдаю и прячу за спину. Соби замирает в шаге от меня.
— Зачем ты меня рисовал?
— Я привык рисовать всё, что привлекает внимание и что является красивым.
— Значит, по-твоему, я красивый? — злость слегка отступает, потому что ситуация попахивает настоящим идиотизмом.
— Конечно, Сэймей. Ведь ты — моя Жертва.
И снова спасибо Ритсу-сенсею. Жертва — это же самое умное, самое красивое и самое восхитительное существо на планете. «Основы взаимодействия в паре», глава вторая. Хоть учебник и для Бойцов, я читал.
— Не я — твоя Жертва, ты — мой Боец, — лениво поправляю я, возвращая альбом. — Избавься от этого. Это отвратительно.
Чувствую себя как жертва вуайериста, живущего в доме напротив.
Агацума молча берёт альбом, вырывает последние несколько листов, сворачивает его трубочкой и убирает в сумку. Листы складывает в четыре раза и суёт в карман. Только хочу напомнить ему, что ведро, вообще-то, у него перед носом, как вспоминаю, что сам же велел не разбрасывать у меня свой мусор.
