«Невроз», «бессонница» и «психосоматика» — это вовсе не к Рицке, а скорее ко мне. Сплю я последнюю неделю часа по четыре — больше не получается. И не потому, что поздно ложусь, а потому что уснуть никак не могу. Ворочаюсь с боку на бок, меня бросает то в жар, то в озноб, в горле так пересыхает, что одного стакана воды на ночь уже не хватает, приходится спускаться на кухню за добавкой. И всё это под аккомпанемент каких-то мрачных заполошных мыслей, но настолько странных, будто из чужой головы.
Обнадёживает лишь то, что симптомы эти мне уже знакомы, название болезни я знаю, и даже лекарство от неё имеется. Вон, лежит в ящике стола: только руку протяни, крышку открой и сжуй пилюлю в форме кнопки-«единицы». Знаю ведь, мне от одного его голоса враз спокойнее станет. Но, к сожалению, всё не так легко. С Агацумой вообще легко не бывает. Если бы я мог так просто взять и позвонить, чтобы на том конце также просто взяли трубку и не менее просто со мной поговорили… Так нет же. Начнёт пороть свою излюбленную чушь или грузить очередной хернёй, которая взбесит меня окончательно. Я скажу ему какую-нибудь гадость, в ответ услышу опять что-то смиренно-покорное и абсолютно неживое, от этого взбешусь ещё сильнее, швырну трубку, а может, и сам телефон… И чего, спрашивается, звонил? Чтобы нервы себе пощекотать? Нет, с Соби нужно общаться с ледяным хладнокровием в состоянии полного дзена. А мне сейчас до него далеко. И вообще, мне сейчас совершенно не до Соби с его выкрутасами.
А ещё он мог бы и сам позвонить — его же должно корёжить не меньше моего, а то и больше. Но нет, не позвонит, я уверен. Что я там ему сказал на прощанье? «Понадобишься — позвоню»? Нет, я сказал: «До связи», — не уточнив, с чьей именно стороны она предполагается. Так что мог бы и набрать мой номер. Зря я, что ли, телефон с собой как дурак повсюду таскаю?..
— Сэймей, — Рицка легонько трясёт меня за локоть, вырывая из скорбной задумчивости, — наша остановка.
Да, кот теперь уже хорошо дорогу до Кимори выучил. Было бы здорово, если бы он как можно скорее её туда забыл.
Выходим из автобуса, Рицка берёт меня за руку, хотя улицу переходить не нужно. Пройдя ворота и просторную площадку перед клиникой, поднимаемся на крыльцо, где перед нами раздвигаются стеклянные двери. Они мне с самого начала не понравились — слишком напоминают выход с пропускного пункта школы. У стойки сообщаю нашу фамилию и фамилию врача: Сяхоу-сенсей. Этот тип вдобавок ещё и китаец, что доверия никак не прибавляет. Пока дежурная крутит колёсико мыши, Рицка, который так и не выпустил моей руки, прижимается ко мне сильнее. Машинально глажу его по голове и внезапно чувствую себя виноватым за то, что притащил его сюда в очередной раз, но теперь уже безо всякого проку.
— Триста двадцатый кабинет, третий этаж, — наконец поднимает дежурная голову от монитора, и я, кивнув, веду Рицку к лестнице.
На третьем этаже мы ещё не были. От остальных он выгодно отличается бесцветочной растительностью на окнах, кристально чистым полом и отсутствием этих мерзких запахов. Ненавижу больницы и всё, что с ними связано. В первую очередь из-за специфической вони. Кто-то может утверждать, что это всего лишь запах лекарств, но для меня это запах болезни и смерти. Каждый раз как будто не в опрятную клинику пришёл, а в хоспис. Скользишь глазами по многочисленным и вполне бодрым пациентам, которые всего-то печень пришли проверить или кровь сдать, а кажется, будто у каждого на лбу написано «покойник». А если это какая-нибудь старуха или парень в гипсе и на костылях, то рядом появляется слово «заразный». И прежде чем сесть на стул в коридоре, ещё хорошенько подумаешь: а не подцепишь ли чего?
Но на третьем этаже, к счастью, различаю только запах чая с корицей и чьих-то приторно-сладких духов. Если тут и пахнет лекарствами, то эта парфюмная вонь всё вытеснила. Кошусь на Рицку: а он тоже, оказывается, принюхивается. Морщит нос и крутит головой, а Ушки с любопытством поднимаются. Его знакомство с сенсеем состоялось в кабинете другого психолога, куда он был вызван для консультации по «сложному случаю», а в вотчине Сяхоу Рицка, как и я, впервые.
— Слушай, — говорю я, медленно подводя его к нужной двери, — тебе не обязательно ходить к психологу. Если тебе что-то не понравится, или если тебе не понравится он сам…
— Да он нормальный, — Рицка дёргает плечом и вытаскивает руку из моей ладони, чтобы нервно почесать локоть. — Он только выглядит строгим. Когда мама вышла, он стал вести себя со мной по-другому.
Когда я красноречиво замираю, он поднимает на меня глаза и, поняв, что сказал, тихо смеётся:
— Да не в том смысле, Сэймей. Он просто понятно объясняет и спрашивает. А я рассказываю. И он улыбается.
— И радостно вручает тебе плюшевого медведя, — мрачно завершаю я.
— У него нет игрушек. Зато у него есть вечный маятник. И ещё такая штука странная… на дудку похожа…
— Ну да, дудка-дуделка, свистулька-свистелка…
— Сэймей! — Рицка дёргает меня за рукав, пока я не закончил предложение тем третьим, что просится по рифме.
