— Ее вспоминай не вспоминай, она еще долго следом за нами пойдет, — с мудрым равнодушием заметил Студеницын. — Кожемякин вот не навоевался, — прибавил Студеницын с понятной только ему одному иронией; Кожемякин даже не пошевелился, как будто и не его имел в виду командир БЧ-2, только опять едва приметно усмехнулся. — Да вот, должно быть, еще Самогорнов с Веригиным. Эти и совсем пороху не нюхали. Им войну подавай, а мы с тобой по горло ею сыты. Так сказать, отбухали полный календарный срок.
— Война, как опыт человеческого безумия, не может быть забыта или не забыта, — сказал наконец Кожемякин, усмехаясь теперь одними глазами, возле которых собралась легкая паутинка. — Этот опыт должно осмыслить.
— Спасибо, — приятно и ехидно сказал Студеницын, пользуясь правом хозяина каюты и непосредственного начальника по отношению к Кожемякину. — А мы-то, грешные, и не знали этого.
— Вот именно, — заметил следом и Пологов. — Черт побери, а что же мы тогда делаем, если только каждодневно и ежечасно не осваиваем этот, с вашего позволения, Кожемякин, безумный опыт?
— Прошу прощения, не безумный опыт, а опыт человеческого безумия, — поправил Кожемякин.
— Нет, это черт знает что, — не очень бурно, но все-таки вспылил Пологов. — Мне, Кожемякин, и без вас учителей хватает.
— В самом деле, Кожемякин, попрошу не забываться. Перед вами все-таки старший помощник, — поддержал Пологова Студеницын, но когда Кожемякин хотел было подняться, чтобы выйти, тот же Студеницын неуловимым жестом — только брови сдвинул — приказал: «Сиди». — Да ладно тебе, — сказал он уже добродушно. — Видишь, народ какой пошел: замечание не ценят. Мы в свое время на такие мелочи не обижались, еще спасибо говорили.
— Да, не обижались, — подтвердил Пологов. — И спасибо говорили.
— Спасибо, отцы-командиры. — Кожемякин наконец-то поднялся, одернул китель и, вытянув руки по швам, легонько склонил голову. — Век буду помнить.
— Да ладно тебе ерничать-то! — Пологов не заметил, когда начал повторять за Студеницыным, потому что ему все казалось, что говорит он разумно и значительно, как и подобает старшему. А заметив, спохватился и подумал в сердцах: «Черт дернул самому зайти, надо было бы позвонить Студеницыну — и дело с концом, а то вот теперь препирайся с этим прощелыгой. — Он имел в виду Кожемякина, одетого всегда с иголочки. — Поставить бы по стойке «смирно»… И поставлю». Он начал ожесточаться, но виду старался не показывать, только усы его легонько вздрагивали, и это заметили Студеницын с Кожемякиным, которые знали, как, впрочем, и все офицеры на крейсере, что, когда старпом гневается, усы у него «ходят». — Да ты садись. Садись! Чего вскочил-то…
Кожемякин не торопясь, словно с великой неохотой, сел, и Пологов опять подумал, но уже без прежнего ожесточения: «Прощелыга и есть. — И тут же вынужден был поправить себя: — Но стрелять умеет, мерзавец. Хорошо стреляет». И это как-то примирило его с Кожемякиным, он даже словно бы повинился перед ним за свою горячность, и Кожемякин это почувствовал, умело и ловко так спросил:
— Так что же Севера́, товарищ капитан второго ранга?
— А… — Пологов даже рукой махнул, дескать, отстаньте от меня со своей докукой, и вдруг сообразил, что именно эти Севера́ и вывели сегодня его из равновесия, и он облегченно хмыкнул, подумав, что зря обругал — пусть в мыслях, но обругал же — Кожемякина, и мысленно же извинился перед ним, опять хмыкнул, а Студеницын с Кожемякиным меж тем переглянулись, решив, что Пологов что-то знает и скрывает от них, и если начать его расспрашивать, то он ничего не скажет, и значит, самое верное дело подождать и не торопить с расспросами. — А… — повторил Пологов. — Севера́, Севера́, а часть боезапаса сдаем. Это как понимать?
— Без боезапаса в дальний поход нас никто не пустит, — начал развивать его мысль Студеницын и тотчас сам спросил: — А как понимать, что кое-кого велено списать в экипаж?
— Первый год, что ли, списываем людей? — спросил, а больше все-таки возразил Пологов.
Кожемякин понял, что теперь самая пора уйти, потому что скуки ради можно такое наговорить отцам-командирам, что потом и самому станет тошно, а этого делать было никак нельзя: осенью ожидалась его аттестация на очередное звание, а вместе с тем и на очередную должность.
— Прошу разрешения, товарищ капитан второго ранга, — обратился он к Пологову преувеличенно серьезно, и в этом преувеличении как раз и был тот особый флотский шик, когда серьезное подавалось как бы играючи. — У меня сейчас должны собраться командиры башен. Хочу дать кое-какие указания насчет завтрашнего банения орудий.
— Не смею задерживать, — так же серьезно и так же играючи сказал Пологов. — Вот только как командир боевой части?
— Пар духам заказали? — спросил озабоченно Студеницын.
— Дадут на башни в семь ноль-ноль.
— Ветошь, мыло, сода?
— Старшины огневых команд должны были получить.
— Узнай у командиров башен и доложи мне. Ужасно не люблю, когда день начинается с суматохи и неразберихи.
— Есть.
— Не смею задерживать.
