Пологов пожал плечами и ничего не ответил.
— А зимой, говорят, там полярные сияния.
Пологов опять не нашелся, что бы на это ответить командиру, и, чувствуя, что молчать долее неприлично и уставным «есть» или «так точно» тоже в этом случае не отделаешься, начал медленно краснеть, но так ничего и не придумал.
«Молоток, — подумал о своем старшем помощнике Румянцев. — Молчишь — и правильно делаешь. Ну, молчи, молчи, может, до чего-нибудь и домолчишься. Молчаливые, они везучие». И только после того, как таким образом поговорил с Пологовым, попросил его:
— Распорядись подать на мостик чайку. Что-то зябнуть стал.
— Свежеет под утро, — промолвил Пологов машинально.
— Точно, свежеет, — согласился Румянцев. — Помню, вот так же мы шли… — И вдруг облегченно рассмеялся. — А знаешь, ты прав: я сегодня на самом деле сторонился людей. Что-то сидело во мне такое, что требовало одиночества и уединенности.
— Что же именно? — вежливо и почтительно спросил Пологов, и эта вежливость, и эта почтительность, по его мнению, не должны были располагать к беседе, но Румянцев, занятый своими мыслями, на эти тонкости просто не обратил внимания.
— А то именно, что сегодня день летнего солнцестояния. Помню, вот так же мы шли. Луны, кажется, в ту ночь не было, но заря горела так же, и стояла такая же теплынь и тишина, и попался нам «купец», который ставил мины.
— И вы его?..
— И мы его отпустили. Войну-то объявили несколькими часами позже.
— Да… — сказал Пологов с некоторым значением, словно бы изрек важную мысль, и помолчал. — А мой корвет, дело прошлое, тогда стоял у пирса в Петровской гавани, а я, опять-таки дело прошлое, с одной хорошей знакомой, теперешней моей супругой, встречал на Кировских островах белую ночь. Такой был роскошный карнавал, и, мерзавцы, всю песню испортили! — Он снова помолчал. — Так, значит, вы его отпустили?
— Пришлось отпустить: воды-то были нейтральные. Зато на следующий день одного я настиг. Тут вот где-то неподалеку — и, понятное дело… Так что же чай?
— Сейчас я побеспокоюсь, — и не вежливо уже, и не почтительно, а просто по-товарищески сказал Пологов, быстро прошел к двери и скрылся в боевой рубке.
Румянцев опять остался один. Теперь он все вспомнил, все поставил на свои места, и больше ему не хотелось одиночества, но и в рубку он не спешил. Там было душно, а тут дул легкий ветер и над водой колыхался белый туман, прикрыв собою волны. А между тем совсем ободняло, померкла и стала матовой луна, и на восходе, вполнеба, горела новая заря. Краски ее не были однотонны. Ближе к горизонту они густели, становясь фиолетовыми, над ними шли багряно-бордовые полосы, еще выше лежали румяна, из которых стреляли золотые стрелы. В своем роде это была песня, провозвестившая новый день.
Из рубки доложил вестовой Кондратьев:
— Товарищ командир, чай подан.
— Благодарствую, — сказал Румянцев, быстро прошел к двери, в рубке снял фуражку, отвернул воротник и, потерев руки, дескать, не осуждайте, братцы, с морозцу, присел к штурманскому столу и налил себе чаю.
К нему неслышно приблизился штурман и, наклонясь, сказал:
— Товарищ, командир, выходим в точку поворота.
— Распорядитесь лечь на новый курс.
— Есть.
Штурман тотчас же прошел в ходовую рубку и там громко сказал вахтенному офицеру.
— Время поворота на курс…
— Право руля, — скомандовал вахтенный офицер.
— Есть, право руля, — ответил рулевой.
Вахтенный офицер выдержал несколько секунд, спросил:
— На курсе?
Рулевой ответил.
— Одерживай.
— Есть, одерживать.
— На курсе?
Рулевой опять ответил.
— Так держать.
— Есть, так держать.
Теперь крейсер шел прямо на зарю, в рубке стало совсем светло, и на стеклах репитеров заиграли розовые и золотые блики. Вернулся штурман и доложил курс, хотя Румянцев все слышал, но порядок есть порядок, и его никто не мог нарушить.
— Добро, — сказал Румянцев и, кивнув на свободный стул, предложил: — Чаю?
— Не откажусь.
— Сделайте милость. Да… пригласите к чаю замполита со старпомом, а заодно и артиллерийского бога.
И когда все пришли, налили себе чаю и пристроились кто где сумел, Румянцев опять сказал:
— Помню, так же вот мы шли… Луны, кажется, в ту ночь не было.
— Назовите день и год, товарищ командир, и я вам скажу, была луна или ее не было, — подал голос штурман.
Румянцев отставил стакан и махнул рукой:
— Не все ли теперь равно, была луна или не было ее. Главное, так же вот мы шли… — Он помолчал и усмехнулся. — А луна была, штурман. Ту ведь ночь забыть-то нельзя.
