— Вот и отправляй. Я свою отправил. Когда вернулись с моря, пожалел об этом, а теперь рад, что так случилось.
Веригину хорошо было так говорить, потому что крейсер шел в Кронштадт, а от Кронштадта было рукой подать до Ленинграда.
— Чего уж там говорить, Андрей Степанович. Если отпускаете, то я пойду.
— Желаю успеха.
Медовиков махнул рукой и заспешил к себе в каюту.
На закате еще тлела заря, а из-за города, раздвинув горбом приземистые темные здания и посидев на маковках заводских труб, всходила сонная, печально-блестящая луна. Она неслышно оторвалась наконец от земли и поплыла в зенит, выстелив на воде горбатую дорожку, которая ровно и печально уходила на небо. А потом скрылся город, померкли якорные огни кораблей, прикорнувших на рейде возле бочек, моргнул в последний раз и потонул за горизонтом маяк, какое-то еще время он старался приподнять горизонт, как полог, но, не в силах этого сделать, затих совсем. На все четыре стороны легло море, едва подсвеченное той же чопорно-мудрой луной и той же тухнущей зарей, которой еще не хватало сил, чтобы перекатиться на восход и там воспылать новым светом и новым днем. Ночной мир был задумчив, как будто вглядывался в себя и постигал, что есть что.
А между тем в чреве крейсера с ревом полыхал пламень, охватывая десятки и сотни труб, в которых вскипала и обращалась в пар вода, и этот пар ударял по лопаткам турбин, заставляя крутиться их волчками, чтобы потом уже это вращение передалось гребному валу и винтам. Подпираемый этим мощным вращением, крейсер, словно резак, разваливал море на две равные доли. Работа эта была непомерно тяжелая, и крейсер, напрягаясь, дрожал всем своим корпусом, но ни со стороны, ни даже вблизи тяжести этой никто не мог бы ощутить, потому что архитектура крейсера, как и всякого корабля, настолько совершенна и настолько законченна в своей утонченности, что при виде крейсера, скажем, непроизвольно рождаются мысли о стремительности, неукротимости и даже ярости, но только не о таких прозаических вещах, как тяжесть, груз или что-то в этом роде. Всякий корабль рожден для движения, и он прекрасен прежде всего в движении. И когда беснуется и ведет свою унылую песню ветер, вздымаются волны высотой с трехэтажный дом и рушат на палубу свои белопенные гребни и корабль, кряхтя под их неистовым напором, кренится и переваливается с борта на борт, тогда все как бы исчезает и остается одно движение, отлитое в стальную форму. Кто видел одинокое дерево в бурю, тот поймет всю прелесть и очарование этого неистового жизнелюбия и жизнеутверждения, но ведь дерево-то уходит корнями в твердь и держится за нее, а корабль, рожденный человеком на той же земле, призван весь свой век скользить по воде, и, по сути, опирается в случае надобности на себя же самого. У этой опоры есть свое точное название — остойчивость корабля, которая вкупе с плавучестью, живучестью и непотопляемостью составляет четыре угла его мироздания, как четыре стороны света.
Но в ту ночь, лунную и призрачную, не было большого ветра, и волны катились ровно, только кое-где означась белыми бурунчиками. Казалось, всем раздорам в природе наступил конец, и все пришло к согласию и умиротворению. Крейсер не напрягался, легко и ровно резал призрачные, как сама ночь, волны, и эта огромная стальная махина, начиненная десятками артиллерийских стволов и торпедных аппаратов, могущих сокрушить не только подобного себе, но прежде всего некую условную крепость, защищенную метровыми стенами, была на удивление стройна и почти невесома, как мираж. Впрочем, не дай бог встретиться с подобным миражом в другое время и в другой обстановке.
Было уже за полночь, луна, найдя наконец свой зенит, стала недвижимой, и тотчас, совсем уж было померкнув, вечерняя заря снова ожила и начала переходить в утреннюю, и потому что светила луна и смежились зори, над морем стоял спокойный серый полумрак.
Старпом Пологов с командиром боевой части два Студеницыным и замполитом Иконниковым отошли в сторонку и начали вполголоса обсуждать предстоящее докование; в ходовой рубке стало оживленнее, кто-то из молодых офицеров даже замурлыкал себе под нос: «Ой вы, ночи, матросские ночи…» Командир крейсера капитан первого ранга Румянцев, безусловно, видел эти маленькие вольности и мог их прекратить одним мановением руки, даже хотел уже было это сделать, но он сам прошел все ступени корабельной службы, помнил, как томился в ночных походах, и сделал вид, что ничего не заметил. В его власти было заменить готовность номер один, иначе говоря — боевую тревогу, на готовность номер два, чтобы одной боевой смене разрешили отдохнуть, но он и этого не сделал, потому что военный корабль не прогулочная яхта, на которой можно вести себя так, а можно и этак. В походе на корабле, в особенности ночью, люди должны находиться на постах — и точка.
