Паленов прослужил на Севере два года. Кораблей там типа линкора «Октябрьская революция» или крейсера «Киров», на которых он проходил практику, не было, его направили на эскадренный миноносец, и он там не только скоро освоился, но даже уже не понимал, чем его в свое время могли привлечь большие корабли. Североморцы их — линкоры и крейсера — в шутку звали плавучими казармами, уверяя, что там по воскресеньям на верхней палубе устраивают плац-парады и заставляют ходить строевым шагом. Шутка эта была обидная, потому что при всем желании начальства — а желания такового не было — палубы этих огромных кораблей были довольно ограничены и позволяли производить только большие сборы. Иные командиры увлекались этими сборами, и это-то как раз и послужило основой для тех обидных шуток, которые бытовали тогда на Севере. Но и это еще было не все. Корабли типа «Октябрьская революция» и «Киров» сразу после войны не столь уж часто выходили в море, чаще они обживали якорные стоянки и даже пирсы, к тому же зимой большую часть Балтики надежно оберегал метровый лед. Кольский полуостров омывал Гольфстрим, Баренцево море замерзало в редкие зимы, поэтому на Северном флоте корабли ходили в море круглый год, и это тоже давало повод для тех же обидных насмешек. Наконец, самое главное заключалось в том, что Северный флот имел свободный выход в океан, и уже тогда, еще не имея в своем составе таких флагманов, как «Октябрьская революция» и «Киров», считался океанским флотом. Балтийский же флот, запертый датскими проливами, а следом за ними проливами Каттегат и Скагеррак, при всей своей мощи оставался флотом одного театра. Этот театр североморцы тоже называли обидным словом — лягушатник. Но — называй не называй — служба на Балтике, несомненно, была и краше и легче, потому что вся Балтика была обжита издревле и военные гавани располагались не на пустынных островах, а вблизи многолюдных городов и древней, если так можно сказать, цивилизации. Весьма понятно было настроение того матроса из второй башни, который уже прижился на Балтике, а теперь за каким-то чертом должен идти на Север. Если бы того матроса, скажем, спросили, желает он идти на Север или не желает, то он тотчас же и без запинки ответил бы, что не желает никуда идти, а желает оставаться на Балтике. Но его желания мало кого интересовали. Командование руководствовалось более высокими понятиями и принципами, чем желания одного человека, поэтому все эти многочисленные желания должны были подчиниться той одной идее, которая сводила корабли в соединения, соединения во флоты, флоты в Военно-Морские Силы. Идея эта именовалась военно-морской доктриной и была рождена не вчера и не сегодня, а уходила корнями к Петру Первому, в глубь веков, когда поморы, новгородские купцы и ушкуйники совершали свои плаванья в открытый океан. В русском человеке, зачарованном весенними разливами, всегда жила неясная тоска по морю.
Окончившему с отличием школу Оружия в Кронштадте, Паленову — в то время он был юнгой и носил на бескозырке вместо ленточки бантик — было предоставлено право самому выбрать флот, и он, перенесший свое первое личное потрясение, отказался от возможности продолжать службу в Ленинграде и сам попросился на Север. По твердому мнению того же матроса из второй башни, это было нелепо, с точки же зрения самого Паленова, этот шаг полностью отвечал тогдашнему душевному настрою: он искал сильных ощущений, и он их получил и ни в чем не раскаивался.
Прибыв на Север, Паленов поначалу воспрянул духом и нашел, что называется, себя, служба у него пошла, и служилось хорошо, потому что, как он думал позже, иначе служить на Севере было нельзя. Поперву он всем написал письма: и начальнику Учебного отряда капитану первого ранга Пастухову, и своему старшине мичману Крутову Михаилу Михайловичу, списавшемуся на новый крейсер, и преподавателю военно-морского дела мичману Полякову, Михеичу, ото всех получил ответы, но ни один из них и словом не обмолвился о Даше. Он еще раз написал, и еще, но имя ее никем не упоминалось, и он перестал посылать письма и Пастухову, и Крутову, иногда только поздравлял с праздниками открыткой Михеича, а тот слал обстоятельные письма и все грозился приехать на Север, но так и не ехал. Ах ты, Михеич, Михеич, добрая твоя душа, только ты один знал, что творилось с Паленовым, когда тот, уволенный в Питер после шлюпочных гонок, вскоре вернулся, не догуляв своей увольнительной.
— Что, брат, полный афронт? — спросил тогда Михеич, страдая за Паленова и имея в виду Дашу Крутову.
— Похоже.
— Это ничего. Это бывает.
Случись служить ему в городе, может быть, и сумел бы он вышибить клин клином, и не пришлось бы ему искать поводов списываться на Балтику. Но Север в те поры по части развлечений был местом суровым, почти аскетическим.
— Так, говоришь, все знаешь? — спросил Паленов своего напарника.
— У меня земляк в одном месте вестовым служит, — сказал тот таким тоном, как будто его земляк командовал флотом.
— Тогда все правильно.
— А то неправда.
— И скоро идти?
— Тут, брат, ты меня не пытай, тут военная тайна.
