— А я что тебе, шпион, что ли, или ты на берегу?
— Порядок такой, — сказал тот матрос со второй башни и замолчал, но, помолчав, все-таки сказал: — Раньше чем через месяц не пойдем.
— Тогда порядок.
— А в чем порядок-то? — спросил теперь уже тот матрос из второй башни.
— А в том, что застанем полярный день и синие скалы.
— Ишь ты… — пряча в иронию свое почтительное удивление, сказал матрос из второй башни и вдруг насторожился, за ним насторожился и Паленов. — Что это?
— Доложи на мостик — там разберутся.
Тот матрос из второй башни снял трубку, и сразу включилась связь:
— Мостик слушает.
— Слева по борту плавающий предмет.
— Добро.
Заря уже прогорела хорошо, но на воде еще лежала синяя тень, слегка посеребренная луной, поэтому, казалось бы, уже и посветлело, но толком разобрать, что там ныряло в невысоких волнах, было нельзя. На мостике вспыхнул прожектор, косо упал на воду, выхватив из сизой тени ящик, видимо выброшенный за ненадобностью, посветил для большей ясности некоторое время на него и погас.
— Значит, в Карское ходили?
— Ходили и в Карское, ходили и на Медвежье.
— А что это такое?
— Остров.
— Наш?
— Не-е, норвежский. Это теперь. А когда-то был наш. Поморы там промышляли.
Позвонили с мостика.
— Бери, — сказал напарник. — Твоя очередь.
Паленов снял трубку и почувствовал, как деревенеют губы: видимо, одно дело было разговаривать с напарником, и совсем другое, когда приходилось докладывать; тем не менее он попытался сказать весело:
— Впередсмотрящий старший матрос Паленов. — И пока он разговаривал с мостиком, тот матрос из второй башни все ворочался в своем тулупе и вздыхал; когда же Паленов положил трубку, он не выдержал и сказал:
— Хорошо быть вестовым. Всегда возле начальства…
— У нас на Севере их «шестерками» звали, — безжалостно сказал Паленов.
— Так и у нас их так зовут. Только, я думаю, это больше от зависти идет.
— Это почему же?
— Да все потому, что у них, вестовых-то, у того же землячка моего, Кондратьева, служба чистая и теплая. Им ветер-то морду не обдирает, они-то небось сейчас чаек гоняют, а мы с тобой тут на посту корячимся. Вот и завидуем, а от зависти злобимся.
— И ты б пошел в вестовые?
— Пошел бы, да ведь меня не возьмут. Я ж комендор.
— А меня бы и взяли, я бы не пошел.
— Смотри-ка, какой ты гордый, — с насмешкой сказал тот матрос из второй башни.
— Гордый или негордый — это дело десятое. Но я пришел служить, и я буду служить.
— Как это пришел? Всех нас призвали.
— Тебя призвали, а я сам пришел. Я из юнг.
Напарник присвистнул:
— Тогда понятно. Ты, наверное, уже себе сундук приготовил для сверхсрочной, а мне и календарной по ноздри хватит.
— Понятно.
— Понятно, — вслед за ним сказал и тот матрос из второй башни, и каждый из них вложил свой смысл в одно и то же слово.
На воду лег туман и стал густеть, словно бы затвердевать, видимость сперва упала до половины кабельтова, потом даже перед самым носом уже невозможно было различить волны, вахту от гюйсштока не сняли, хотя и стала она нелепой, как, скажем, керосиновая лампа при дневном свете. В этом случае поступили по старому рецепту: лучше перестараться, чем недостараться, и Паленову с тем матросом из второй башни пришлось достаивать свою оставшуюся положенную склянку, которая в пересчете на общепринятое измерение времени равнялась одному часу.
Командир крейсера распорядился объявить готовность номер два, с тем чтобы на боевых постах и командных пунктах осталось по одной боевой смене, а все прочие могли привести себя в божеский вид, позавтракать и отдохнуть.
— Подвахтенные вниз! — привычно подал команду вахтенный офицер, наперед зная, что в отсеках и башнях тотчас же случается веселый переполох, и добавил насмешливо и лукаво: — Команде завтракать!
И тотчас же в хлеборезку помчались бачковые. И палуба, до той минуты пустынная и в некотором роде мрачная, сразу оживилась, как деревенская улица ранним утром, когда на нее выйдет пастух и начнет собирать стадо. Впрочем, и теперь было раннее утро, через фальшборт, словно поземка, переваливались пласты тумана и, упав на палубу, тотчас рассеивались и исчезали, оставив после себя мокрые следы. Казалось, крейсер шел не по морю, а по этим призрачным снеговым полям, и когда туман совсем затянул корму, то впечатление метели, вернее, слякотного бурана только усилилось.
Завтракали молча и быстро, стараясь выгадать минут десять — пятнадцать, чтобы прикорнуть прямо на голом рундуке или даже на палубе, бросив себе под голову капковый бушлат. Правду говаривали: не тот сон сладок, которого много, а тот, которого маленько.
