Паленов ел неспешно, и не потому, что ему не хотелось спать. С прошлой ночи — за это время часовая стрелка сделала почти полный оборот — ему не удалось вздремнуть: сперва шли обычные работы, потом сыграли тревогу, после положенной готовности позвали на бак выбирать швартовы, а там пришла пора заступать на вахту впередсмотрящим. Когда же Паленов вернулся в башню и узнал, что крейсер взял курс на Кронштадт, он почувствовал, как у него защемило сердце, и сразу стало тревожно и радостно: померещился где-то очень далеко неясный огонек, и было хорошо, что он померещился, и большего уже ничего и не хотелось, только бы мерещился он и не пропадал совсем.
— Ты что, придавить не хочешь? — спросил его командир орудия Сенечкин, у которого он теперь был вертикальным наводчиком.
— Придавить хочу, да что толку-то… Только закемаришь, объявят готовность номер один.
— Может, и не объявят, — сказал с надеждой Сенечкин, хотя и знал, что не объявить тревогу не могут.
— Гадай не гадай, только командир со старпомом давно за нас все угадали. Лучше покурить, коли есть минута, а покемарить можно и в башне.
Командир орудия, или старшина отделения, что было в общем-то одно и то же, несколько настороженно принял Паленова, прибывшего взамен прежнего наводчика Остапенко, но очень скоро выяснил, что Паленов службу знает, качки не боится, матросскую подначку не только переносит, но и сам умеет подначить, словом, прошел все университеты.
— И то верно, — согласился командир орудия, и они, миновав кубрик артиллерийских электриков, прошли в помещение носовых шпилей — там разрешалось на походе курить — и тотчас же задымили, а когда первое ощущение сытости, которое надо было забить табаком, прошло, командир же орудия первым и спросил:
— Как ты говоришь-то: Севера́ — веселая страна?
— В общем-то почти так:
— Что же, и теперь там лето?
— И теперь там лето.
— Ну дела… — подумав, с некоторым уважением промолвил Сенечкин. — А Иёконьга — это что?
— Место такое.
— А… — Сенечкин опять подумал. — Говорят, ты сам туда попросился?
— Почему попросился? — возразил Паленов. — Мне было предоставлено право выбора, и я выбрал Север.
— Ну дела, — теперь уже с полным уважением, не спеша, как и подобает старшему, заметил Сенечкин. — Такое-то не каждому понравится.
— Тебе, например? — на правах старослужащего запанибрата спросил Паленов.
— Я не в счет, — строго сказал командир орудия, — потому как я решил служить долго.
— До патриархов?
— И ты их знаешь? — удивился командир орудия.
— Их весь Кронштадт знает.
— То ж Кронштадт, а ты-то — Севера́.
— До Северо́в-то у меня Кронштадт был.
— А… И знаешь там кого?
— Знаю. Патриарха Михеича.
— Это которого ж?
— А того, что читал военно-морское дело. Мичмана Полякова.
— Так и я ж его знаю, — обрадовался командир орудия. — Скажи-ка ты… А еще кого знаешь?
— Старшину нашей роты мичмана Крутова. Дядю Мишу.
— Так и я его знаю. Только он теперь не в школе Оружия, а где-то боцманит.
Они помолчали и, довольные, что нашли общих знакомых, а значит, в некотором роде и сами познакомились, еще закурили по одной и снова помолчали. Хотя на море волнение было слабое, здесь, в помещении носовых шпилей, заметно качало и слышалось, как в скулы равномерно и сильно стучатся пудовые кулаки.
— Может, у тебя тут и деваха есть? — опять спросил Сенечкин.
— Есть, — не задумываясь, просто так и легко, словно о чем-то привычном, соврал Паленов и, чувствуя, что краснеет, нагнулся и начал поправлять несуществующий шнурок у ботинка. Надо бы было сказать, что он пошутил и никакой девахи у него ни здесь, в Кронштадте, ни там, на Севере, нет, и все сразу бы стало на свои места, но сказать так значило бы несколько приумалить свое, что ли, мужское достоинство. К тому же хотелось ему в те минуты, чтобы на самом деле была у него Даша — ну не Даша, бог с нею, а какая-нибудь другая, впрочем, лучше все-таки Даша, — и он выпрямился, притопнул ногой, якобы тем самым сажая ботинок поглубже на ногу, и солидно так спросил: — А у кого ее нет, девахи-то?
У командира орудия тоже не было девахи — случайные знакомства в счет не шли, — но сказал он тоже солидно, как человек, знающий толк в амурных делах:
— Этого добра теперь навалом.
Паленов понял, что разговор получился интересным, и добавил от себя, но вроде бы тоже с пониманием дела:
— Теперь на каждого мужчину три, а то и четыре женщины.
— Да… — согласился Сенечкин, и оба помолчали, и каждый подумал, что получается какое-то несоответствие: на каждого мужчину война отвела по три женщины, а на их долю пока что не выпало ни одной; но так как разговор уже завязался и принял определенное направление, весьма щекотливое, то пришлось закурить по третьей, хотя курить уже не хотелось, и командир орудия, сплюнув в обрез с языка горечь, опять сказал: — Да… — И, помолчав для приличия, озорно глянул по сторонам и быстро спросил: — Спал уже?
