На беседке он пробыл недолго — с полчаса, — а когда вылез и, зайдя к себе, умылся и глянул в зеркало, то несколько даже оторопел: лицо вздулось и побагровело, как будто искусанное пчелами. Он тотчас же прошел к командиру, тот молча поднял глаза и молча же спросил: «Это что?»
— С полчаса пробыл на беседке. Ядовитая, сволочь.
— Может быть, вазелином намазать?
— Наверное, стоит.
— Передайте мое приказание судовому медику. И вот еще что. После судовых работ я разрешу личному составу увольнение в Ленинград и в Кронштадт. Это надо объявить. В Ленинград — в порядке поощрения.
— Есть.
Командир крейсера капитан первого ранга Румянцев знал, что, поощряя людей, можно добиться многого, потому что энтузиазм питают не одни лозунги, но и некое материальное вознаграждение, и чем выше порой это вознаграждение, тем сильнее энтузиазм. Каждому хотелось уволиться в Кронштадт, и почти каждому хотелось побывать в Ленинграде, даже тем, кому там в общем-то и делать было нечего. Но разве матрос, старшина или офицер съезжает на берег только по делу? Чаще всего он как раз и съезжает-то на грешную землю без дела. Просто так.
Ковали подводные части бортов и днище крейсера и после обеда, и после ужина, начали ковать их и в ночь, в доке от прожекторов и от переносных ламп было светло, как днем, и когда уходила отдыхать одна смена, на беседки спускалась другая, и борта постепенно и заметно освобождались от случайного обременительного груза. Паленов чувствовал, как пот разъедает плечи и шею, и не смел почесать их, потому что знал, что тогда будет еще хуже, и только еще злее становился в работе. Показались места совсем чистые, свободные от ракушек, видимо, сурик тут пришелся им не по нраву, и они обходили его, но раздумывать над этим было некогда, надо спускаться ниже, и он тряс за линь, и там, наверху, матросы на полметра опускали его ближе к бетонному основанию дока. Паленов не подменялся: ему хотелось уволиться и в Кронштадт, и в Ленинград, вернее, он считал, что обязан побывать и в Кронштадте — у Михеича, и в Ленинграде — у Даши, иначе незачем было списываться на Балтику.
К утру, когда над головой померкли звезды и осветилось небо, он наконец-то нащупал ногами днище и почувствовал, что ноги у него ватные. Последние движения скребком он делал почти механически и, когда понял, что урок исполнен, отошел к осклизлой стене, прислонился к ней спиной и блаженно зажмурился, ощутив разгоряченным телом приятный холодок. «Все, братцы, — подумал он, — дробь. Белое поле. Орудия и башню на ноль».
— Ну, Паленов, а вы куда будете увольняться? — спросил Веригин, когда очередь наконец дошла до вертикального наводчика среднего орудия.
— С вашего позволения — в Кронштадт.
Ответ старшего матроса несколько озадачил командира башни лейтенанта Веригина; он, правда, хотел сделать вид, что увольнение в Кронштадт в общем-то в порядке вещей, но ведь помимо Кронштадта можно было еще уволиться и в Ленинград, и Паленов заслужил это работой в доке, поэтому Веригин и не делал никакого вида и удивленно спросил:
— Что так, земляк?
— Дела есть, товарищ лейтенант. Надо кое-кого повидать.
— Кое-кого — это уже серьезно, — солидно, с пониманием дела, как ему казалось, сказал Веригин.
Смущаясь, Паленов нехотя возразил:
— Вы неправильно меня поняли. Я хочу повидать своего преподавателя военно-морского дела мичмана Полякова. Проще — Михеича.
«Ты мне арапа-то не заправляй, — подумал Веригин, уверенный, что Паленов ловчит, — знаем мы этих Михеичей». Но увольнение разрешил и даже некоторым образом одобрил:
— Старых преподавателей не надо забывать. Это хорошо.
— Так точно, — сказал Паленов, подумав при этом, что забывать-то старых преподавателей нехорошо, но ведь забываем же. По крайней мере, с ним это, к сожалению, случалось. — Так точно, — повторил он твердым голосом этот уставной отзыв, которым надлежит пользоваться подчиненным в разговоре со старшими и которым они пользуются и с охотой, и с некоторой долей снисходительности, потому что поди знай, соглашается ли при этом человек с разумными доводами или только прячется за эти слова, как за Геракловы столбы.
Но что он там подумал и чего он там не подумал — все это имело смысл, пока он был на корабле, беседуя, что называется, с глазу на глаз со своим командиром башни лейтенантом Веригиным в его каюте, а как только он оставил каюту, а вслед за нею и корабль, покоящийся в доке на кильблоках, словно бы шагнул из одной жизни в другую: одна жизнь была размеренная, выверенная по корабельному хронометру, а другая — яркая и пестрая, в которой время, казалось, исчислялось приблизительно, словно бы по уличным часам: туда-сюда десять — пятнадцать минут.
