На кораблях и в городе только что отобедали, и, значит, наступил послеобеденный адмиральский час, нарушить который было бы грешно, поэтому Паленов не спешил к Михеичу, зная, что старик большой любитель вздремнуть часок-другой по старинному обычаю, заведенному на флоте с незапамятных времен. Не торопясь, словно гуляючи, Паленов прошел город из конца в конец, исправно козыряя встречным комендантским патрулям, которых тут было множество, каждый раз мысленно оглядывая себя и каждый раз находя все в приличном состоянии, дважды измерил Ленинский проспект, прошелся вдоль своей школы Оружия, очутился в Петровском парке, как будто бы случайно, хотя и шел именно туда, и увидел наконец Петра, устремившего свой бронзовый усталый взгляд в беспокойный простор. Там он присел на скамью — два года назад он назвал бы ее банкой, теперь она снова была скамьей, потому что новизна пропала и больше не хотелось мешать корабельные названия с названиями, которые никакого отношения к флоту не имели, — и огляделся, даже не огляделся, а словно бы заглянул в себя и вспомнил день первый, когда они пароходом пришли сюда, к Петровской пристани, из флотского экипажа, необмятые еще, ушастые и большеротые; и день второй, когда тут в цинковых гробах покоились останки моряков, извлеченные спустя два года после войны из оторванной носовой части линкора «Марат»; и день третий, когда из их с Симаковым жизни ушел Венька Багдерин; и день четвертый — тогда он получил афронт от Даши. Все эти дни — их было так мало и все-таки так много — оказались связанными и с этой пристанью, и с этим парком, и с этим бронзовым Петром, молчаливым свидетелем немногих радостей и многих печалей. Как ни странно, но любой из тех дней, ушедших в невозвратное, можно было назвать прощальным, впрочем, наверное, и любой из дней, лишь солнце коснется кромки небес, становится необратимым, а следовательно, и прощальным.
Он поднялся, поправил ремень и бескозырку и уже не гуляющим, а весьма деловым человеком опять пересек город и очутился возле проходной в старую гавань. Раньше там на вахте стоял старичок и пускал всех кому не лень, теперь в проходной дежурила солидная тетя с зелеными петлицами на темной гимнастерке и с наганом на ремне, она заслонила грудью проход и сонно сказала Паленову:
— Не пропущу…
— Как же так?.. Я ж тут сотни раз бывал!
— Ну так что — бывал. А теперь не пущу.
Паленов растерялся, поняв, что просить бесполезно, потому что женщина, ставшая на вахту, — это уже словно бы не женщина, а живой свод всех запретов и запрещений. Куда проще договориться со своим братом матросом, но, к сожалению, не оказалось в проходной своего брата.
— Не стой, красавчик, не пропущу. Такой приказ у меня. По воскресеньям — никого.
— А что, Михеич живет еще тут?
Она подумала, и лицо ее озарилось.
— Это гололобый, что ли?
— Ну да, Михеич.
— Живые мощи, этому чего сделается!
— Так я к нему.
— А к нему никто не ходит.
— Так, может, меня пустите, раз никто не ходит?
— Право, не знаю, что и делать, — сказала она, опять подумав, — не пустишь — нехорошо получится, и пустишь — тоже нехорошо. Вот что, — решила она наконец, — я отвернусь, а ты дуй к своим мощам. Он что тебе, сродственник будет?
— Учитель.
— Гляди-ка ты…
Она отвернулась, отставив зад, обтянутый форменной юбкой, и словно бы ища метлу, а Паленов тем временем миновал проходную и, очутясь в старой гавани, невольно остановился и подумал: «Наш брат вахтенный до этого никогда не додумается… Нашему брату вахтенному до этого далеко».
Внимание Паленова привлекла старая гавань. Года два назад здесь на приколе стояло еще много кораблей, теперь их стало заметно меньше, видимо, часть из них увели отсюда и разрезали автогеном на куски, которые удобнее было бы запихать в печи. Вокруг все поросло лебедой и лопухами, тут и раньше редко бывали без дела, да и по делу, наверное, не часто заглядывали, и этот уголок, некогда напоминавший о славе российского флота, вконец пришел в запустение. Броненосец еще стоял, сильнее прежнего накренясь и привалясь к стенке. Жизнь давно от него отступилась.
Паленов взбежал по сходням на борт, привычно отсалютовал флагу, который давно уже не поднимали, прошел в корму и спустился в жилую палубу. Когда-то, в его бытность в школе Оружия, тут были военно-морские классы, и в адмиральской каюте жил мичман Поляков, он же Михеич, читавший им военно-морскую практику. Классов больше не было, но из открытой двери тянуло жилым. Паленов громко спросил: «Прошу разрешения?» — и ступил через комингс.
