В каюте стоял серый полумрак, хотя отворены были все иллюминаторы, а из крайнего даже падал тощий сноп солнца, но это солнце не столько рассеивало полумрак, сколько сгущало его по всей каюте, делая углы совершенно темными. С улицы Паленов на минуту ослеп и почувствовал, что здесь не только мало света, но еще не хватает воздуха, как в склепе, и ему захотелось повернуться, но он не повернулся, дождался, когда глаза привыкнут к полутьме, которая оказалась не такой уж и полутьмой. Он разглядел и диван, и стол, заваленный книгами, книги лежали в беспорядке и на палубе, и буржуйку, которой Михеич обогревал свое жилье зимой, и кресла, одно и другое, и в этом другом кресле — Михеича, укутанного клетчатым пледом по самый пояс. Был Михеич желтее обычного, кожа на его лице совсем обтянулась, выпятив лобовые кости и кости на скулах — «живые мощи», — голый череп блестел, как биллиардный шар. Паленов отступил на шаг при виде Михеича и растерянно заулыбался, понимая, что тот, кажется, не узнал его.
Михеич не спеша отогнул угол пледа и положил его на подлокотник, не спеша же поднялся, видимо не сразу доверяя ногам, еще раз вгляделся в вошедшего, чтобы не вышло ошибки, и только тогда ликующим голосом сказал:
— Паленов, дай-ка я тебя обниму!
Они обнялись и похлопали друг друга ладошками по спине, поглядели друг на друга и снова обнялись.
— Ты что, в отпуске? А чемодан где?
— Я на крейсере. В док пришли.
— Как в док? Ты ж на Севера́х.
— Месяц назад списали на Балтику, да, видно, опять туда же пойдем. Слушок такой есть.
— Слушок есть, это точно. Только тебе-то какая печаль? Или хватил этих самых Северо́в по ноздри?
— Сперва было дело, а потом притерпелся. Служба, Михеич, она везде служба.
— Ну и правильно, — сказал Михеич таким тоном, как будто они говорили не о том, что было сделано, а о том, что еще предстояло сделать. — А ну-ка мы с тобой чайком побалуемся… Можно чем и покрепче…
— У нас на Севере сухой закон.
— Ну и правильно, — опять сказал Михеич и занялся по хозяйству.
К удивлению Паленова, ходил он все так же легко и проворно и в ходьбе не выглядел ни старым, ни немощным, видимо, ему, словно птице, сама природа установила движение как форму существования… Пока он наливал воду в чайник и ставил чайник на плитку, резал хлеб, колбасу и сыр, Паленов рассказал, как его сперва не хотели пускать в старую гавань, а потом все-таки пустили, и опять-таки не просто пустили, а словно бы воровски.
— А что ты хочешь с них, цивильных? — печально сказал Михеич. — Это место отдано под городской вокзал. Заберут последние корабли — и все. Останутся от прежнего флота одни воспоминания, да и вспоминать-то нас будут не каждый день, а только в круглые даты.
— А что же броненосец?
— Броненосец-то давно бы порезали, да ведь он, почитай, весь деревянный. На нем только обшивка железная да кое-где бронь стоит. Велика ли пожива-то?
— И его разрежут?
— Сожгут.
— Не жалко?
— Людей не жалеют, — строго сказал Михеич, разливая чай в кружки. — А так что ж… Известное дело — жалко…
Паленов еще раз оглядел каюту: книг у Михеича было множество, он сносил их к себе со всех старых кораблей без разбору и читал, кажется, тоже без разбору — все подряд, и чем больше читал, тем с большим ужасом начинал понимать, что прочитанное им это лишь ничтожная малость по сравнению с тем, что написано, но и то, что прочитано, уже изрядно перемешалось в голове, не найдя каких-то нужных своих полок и полочек.
— Книги-то, конечно, с собой заберете? — спросил Паленов о книгах, хотя должен был спросить Михеича о Даше.
— Все навряд ли… — Михеич покачал головой. — Что в матросский клуб отдам, что — на корабли, а главные с собой возьму.
— А какие ж это главные? — опять спросил Паленов и словно бы подтолкнул себя: «Ну ж, ну ж», но о Даше снова промолчал.
— А всякие, — уклонился от прямого ответа Михеич. — Всякие, брат. Это я тебе как-нибудь потом скажу. — Он долил в кружки чаю и сказал в сторону, как будто бы отворачиваясь от пара, который шибал из кипящего чайника: — Что ж об общих знакомых-то не спросишь? Или больше не интересуешься?
— Интересуюсь, — твердым голосом промолвил Паленов.
Михеич усмехнулся, собрав кожу в складки возле губ:
— Всеми или через одного?
— Всеми…
— Всеми — это хорошо. — Он помолчал. — Это правильно. Был я у Крутовых на майские праздники. Все там живы-здоровы, естественно, тобой интересовались, а что я им мог сказать?
«А что на самом деле мог сказать Михеич? — подумал Паленов. Последний раз он писал ему под Новый год и потом, помнится, к Дню Армии и Флота посылал открытку, а там начались учения, что-то еще, подали документы на списание. — Ничего-то ты, Михеич, не мог сказать обо мне — это точно».
— Сказал, что пишешь хотя и редко, но обстоятельно и на службу не жалуешься. Велели тебе кланяться.
Михеич вальяжно поднялся со своего глубокого кресла и насмешливо поклонился.
— Зачем же так-то?..
— Как велели, так и кланяюсь, — сказал он сердито. — Мог бы не заставлять старика этого делать, а сам написать и поклониться и сам же и ответный поклон получить.
