— А уже после войны гостил я у мамани, она и говорит мне: «Поехали-ка спроведаем Колю». Брата, значит. Приехали мы на ту станцию, подразбито все, куда идти, не знаем, одни говорят в одну сторону, другие показывают в другую. Пошли по просеке, километра три уже отошли, она и говорит: «Не туда мы идем». — «Как не туда? Люди же сюда показывали». — «А не туда — и все. Я тогда в другую сторону шла». Вернулись мы на станцию и пошли в другую сторону, куда маманя указала. С час шли, видим столбик, а там краской намалевано: «Двадцать четвертый квартал». У меня аж фуражка поднялась на голове. Свернули мы налево, как просила маманя, дошли до новой просеки, а там направо пошли. Голос так ей во сне указал. Прошли всего ничего, видим — братская могила. Маманя как закричит: «Он!» — и припала к земле, ползком поползла к тому холмику. Я следом за ней. Деревянный обелиск со звездой сохранился, хотя буковки на нем и повыцвели. Стал я разбирать те буковки и разобрал: старший, сержант Николай Васильевич Медовиков, одна тысяча девятьсот четырнадцатого года рождения. Он! Тут и я повалился на колени, долго мы так стояли с маманей, и слов нам не надо было никаких, все как будто сразу переговорили.
Они молча потянулись за папиросами, закурили и, покурив, Веригин сказал:
— Говорят, что матери чувствуют на расстоянии, когда с их детьми бывает плохо.
— То-то и оно, что чувствуют, — промолвил Медовиков тем особым голосом, когда хотят сказать: «А ты мне еще не веришь». — Помню, ранило меня первый раз, боль немилосердная, я сцепил зубы, чтоб неслышно было, да как закричу: «Маманя!» А через неделю от нее письмо: «Сынок, что с тобой?»
— Чудеса, — растерянно сказал Веригин, которому и хотелось возразить Медовикову, дескать, ври, да и меру знай, мы-де и сами с усами, так что не надо бы из нас глупеньких-то делать, но он же и понимал, что возражать надо деликатно и тонко, а этой самой деликатности у него теперь как раз и не было, потому что Медовиков своими откровенными рассказами словно бы обезоружил его, а за откровение во всем полагалось платить откровенностью, а не окриком, который справедлив разве только по пословице: ты начальник — я дурак, я начальник — ты дурак.
— Чудеса, — повторил за ним и Медовиков. — А то вот еще приснилась уже мне самому Наталья, жена моя теперешняя.
— Это неудивительно…
— В том-то и дело, что удивительно: я-то ведь тогда ее еще и не знал, и слыхом о ней не слыхивал. Приснилась она мне такая печальная и говорит: «Ты не серчай, что невинность в девках не соблюла, а женой я тебе буду верной». Так все пока и получается.
— Чепуха какая-то, — сердясь, возразил Веригин, подумав, что Медовиков дурит его.
— Может, и чепуха, — невинно, словно бы и не он рассказывал, согласился Медовиков.
— Вы хоть об этом никому не говорите. А то ведь черт знает что могут о нас с вами подумать! Скажут: в мистику ударились.
— В мистику мы не ударились. Бога-то ведь нет.
— Чепуха какая-то, — с неудовольствием повторил Веригин.
— Конечно чепуха, Андрей Степаныч, — подтвердил Медовиков.
Говорить сразу стало не о чем, и они помолчали, потом Медовиков вслух повторил, кого на какое дежурство и вахту поставить и сегодня, и завтра, кто, и куда, и до какого числа уволен, вместе припомнили дела, которые предстояли башне на завтра. Медовиков поднялся, надел фуражку и сухо попросил разрешения откланяться.
— Будь здоров, Василий Васильевич.
Медовиков лихо вскинул руку к виску, повернулся, как перед строем, и вышел, ровный и уверенный в себе.
«Н-да, — подумал Веригин, устало опускаясь на стул. — Не так-то все просто, как иногда кажется или, по крайней мере, хочется, чтобы казалось. Тот же Медовиков… Ну, Медовиков… Всем Медовиковым Медовиков».
А в это время в динамике щелкнуло, что-то зашевелилось, и вахтенный офицер объявил:
— Офицеры, идущие в Ленинград, приглашаются к рубке вахтенного офицера.
Веригин закрыл портфель, поднялся, поправил перед зеркалом фуражку, пробежал пальцами по пуговицам и, взяв портфель, вышел из каюты.
Возле рубки уже собралось человек десять офицеров, идущих в Ленинград. Помимо них были там и старпом Пологов, и замполит Иконников — правда, Иконников уходил, а Пологов оставался на корабле, — и дежурный офицер с вахтенным офицером старшим лейтенантом Самогорновым, и еще человек десять провожающих, народу собралось много, одетого в основном празднично — тужурки, белые рубашки, черные галстуки, — и на корабле словно бы тоже воцарился праздник.
— А где тут счастливчик Веригин? — громко спросил Пологов, поискав глазами среди офицеров Веригина, и, найдя его, притворно вздохнул: — Ну, Веригин, все для тебя, как в сказке. Живи да радуйся.
— Так точно, товарищ капитан второго ранга, — по-матросски весело отвечал Веригин.
К Веригину подошел Самогорнов, дурачась, начал смахивать с него пылинки.
— Будь паинькой, Веригин. Куда не надо — не заходи, топай сразу к жене. Ты у нас теперь образцово-показательный.
