Паленов подал ему служебную книжку и увольнительную записку, офицер прочел записи так и этак, сверил их и опять лихо козырнул:
— Приятного отдыха. — Он помедлил. — Правда, увольнение с ночевкой, как я понимаю, предполагает нечто другое.
— Не всегда, — пробурчал Михеич, подумав о лихом офицере: «Ни черта ты, братец, не понимаешь и ни черта, видать, не поймешь, потому что ум-то у тебя, братец, кобелиный», — но перечить старшему, если у того старшего еще была и повязка комендантской службы на рукаве, не только не полагалось, но было еще и опасно, учитывая позднее время, и Михеич повторил: — Не всегда.
— Воля ваша. — И патруль удалился.
Сидеть дальше тут не имело смысла, комендантские патрули начали бы цепляться все чаще и чаще, и пропало бы все очарование ночи; они посидели и покурили, чтобы их уход не казался поспешным, и молча побрели к себе на источенный морской солью и древесным жучком броненосец.
К ним еще подходили патрули, но старшие тех патрулей уже были или офицеры Учебного отряда, или с кораблей, они хорошо знали Михеича, и Михеич их помнил, так что каждый раз останавливались покурить и посудачить.
— Припозднился, патриарх.
И Михеич, довольный, отвечал тем не менее сдержанно:
— Припозднился. Гость у меня. Паленов с Северо́в.
— С Северо́в? — говорили ему. — Это хорошо.
А тем временем уже шла глухая ночь, и Кронштадт погрузился в ту легкую полудрему, когда, как говорится, один глаз спит, а другой все видит. Светлые волны уже не наплывали на город, а словно замерли над ним, и небо местами было по-ночному черным и мрачным, местами же, казалось, излучало холодноватое тепло.
Дверь в проходную старой гавани была просто притворена; Паленову показалось, что она заперта изнутри, но Михеич надавил ладонью, и она без шума распахнулась. В будке было темно и пусто, светлым пятном на темной стене сияло оконце, да еще свет проникал откуда-то сверху.
У себя на броненосце они вскипятили чайник и долго молча пили чай, хотя ни пить, ни есть уже не хотелось, просто надо было чем-то заполнить образовавшуюся паузу, когда и клонило ко сну, и жаль было ложиться, и казалось, что еще не все переговорено, но уже и лень было говорить.
— Тебе к подъему флага? — спросил Михеич.
— К подъему…
— Спи спокойно. Я тебя разбужу вовремя.
Они опять помолчали и опять нацедили в кружки заварки и залили ее бурлящим кипятком.
— Ты хотел что-то сказать, — напомнил Михеич. — Так говори сейчас. Утром в спешке будет некогда, а этими днями я буду в Питере. Зайду к Крутовым.
— Передайте Даше… — Паленов помолчал, и Михеич важно кивнул: дескать, он все понял, а раз понял, то сделает так, как считает нужным. — Может, мне удастся вырваться в Питер.
— Добро. Долго ли вы простоите в доке?
— Не думаю. Ракушку мы уже ободрали, сейчас все зачистим, просуричим, а заодно покрасим и борта. Духи заканчивают осмотр гребных валов и винтов. У них, кажется, тоже все на мази. И как выйдем из дока, то никто нас тут держать не будет. Махнем на запад, а оттуда, по всей видимости, на Север.
— Может, похлопотать, чтобы оставили на Балтике?
— Не надо.
— Добро. А как насчет училища?
— Осталось в заочной школе досдать несколько предметов. Буду поступать на следующий год.
Первый раз за их встречу Паленов покривил душой: аттестат зрелости уже лежал у него в сундуке, но он решил переждать еще год, боясь провалиться на медицинской комиссии.
Уволив матросов и старшин, одних — в Ленинград — этих были считанные единицы, других — в Кронштадт, Веригин подумал, что наконец-то наступил и его черед, посидел с минуту, устало отвалясь на спинку стула и представив, как удивится Варька его нежданному появлению. Картина эта получилась впечатляющей. Веригин поднялся, почмокал губами, словно спросонья, только после этого позвонил Медовикову и позвал его к себе.
Медовиков появился тотчас же, снял фуражку и сел на предложенный стул, сочтя, что формальности все соблюдены и которые не успели соблюсти, те могут и подождать, потому что не все же время вытягиваться в струну и поедать при этом начальство глазами. Начальство начальством — это все правильно, однако и себя при этом не следует забывать. Веригин же, занятый мыслями о скорой поездке в Ленинград и скорой встрече о Варькой, не слишком-то обратил внимание на медовиковские церемонии, а если и обратил, то во всяком случае значения им никакого не придал. «А зря, — подумал Медовиков, — зря вы так поступаете, товарищ Веригин Андрей Степанович, нехорошо это — только собою заниматься, товарищ лейтенант».
— Списки дежурств и вахт я утвердил, — между тем говорил Веригин, вспоминая, не забыл ли чего наказать Медовикову на то время, что будет отсутствовать. — Кстати, как вам мой землячок?
— Сразу видно — орел, а тот, — Медовиков махнул рукой, — по всем статьям был мокрой курицей. И чего только вы за него держались?
— Ну, чего держался… Пожалел. Человек все-таки… Ни с того ни с сего за борт вывалился, а тут мы еще его колошматить начали.
