Михеич с Паленовым вышли на Якорную площадь, постояли возле Морского собора, словно бы плечами раздвинувшего землю и вышедшего из нее, и молча направились к бронзовому адмиралу Макарову. Ветер взлохматил его бороду и отбросил полу шинели в сторону, но адмирал, казалось, не замечал этого постоянно-переменного ветра, смотрел вдаль, простерев длань, по замыслу авторов, в сторону моря, но море тут скрывалось за домами и невысокими цейхгаузами, и, стало быть, на них и указывал перст адмирала. Там, возле причалов, бронзовый Петр был прежним, и тут, на Якорной площади, бронзовый адмирал тоже по-прежнему воевал с рутинерами, а Морской собор еще больше скособочился — со стороны это было хорошо видно, — и заметно постарел Михеич, хотя и бодрился, и пытался выкатывать грудь колесом. Его уже меньше приветствовали, чаще поднимал он первым руку к козырьку, что-то невидимое стронулось со своих привычных путей и перешло на другие.
Они обошли город дважды, и только четыре или пять раз Михеича остановили знакомые переброситься словом, а раньше, помнилось Паленову, он шагу не мог ступить, чтобы с кем-то не поговорить.
Они вышли в Петровский парк, где чаще попадались матросы со старшинами и с «Октябрьской революции», и с «Кирова», и с других кораблей, знакомых у Михеича заметно тут прибавилось — «Привет патриарху», «Здорово, Михеич», «Здравия желаем», — и он заметно повеселел, приосанился и перестал сутулиться, без устали прикладывал руку к козырьку, и ладошка у него онемела, была выгнута лодочкой и потом сама непроизвольно сложилась в щепотку. Михеич, что называется, блаженствовал и готов был с каждым и постоять, и посудачить, и покурить, и снова посудачить, он и останавливался, и одалживался папиросами, и сам одалживал, и при этом непременно говорил:
— А это Паленов с Северо́в. Года два назад у меня юнгой был, а теперь, видишь ли, без пяти минут старшина, а там чем черт не шутит.
Паленов вспоминал, что года два назад вот так же водил его по Кронштадту дядя Миша, мичман Крутов, и всем представлял: «А этот из юнг. Видишь, сопит в две дырочки. Они все такие: посопят-посопят, а потом в адмиралов выучатся». Он начал, стыдясь, краснеть, решив, что и Михеич начнет приплетать адмиралов, но тот, слава богу, до этого не дошел. Для него и первый старшинский чин был уже неким откровением. Сам Михеич никогда не стремился стать повыше других и мичманским своим званием был вполне и весьма доволен, и то, что он делал, он умел и любил делать и в этом смысле ел хлеб, заработанный честно. Впрочем, если уж говорить точно, то свое мичманское звание он некоторым образом приравнивал к адмиральскому, потому что в старшинском составе мичман был старшим, так сказать, венцом всего мироздания младших командиров, и в этом смысле он не чуждался того житейского правила, что лучше быть первым среди последних, чем последним среди первых.
Возле бронзового Петра они набрели на пустую скамью и, не сговариваясь, уселись и тотчас закурили, пуская дымы в светлый, по-вечернему дрожащий воздух. Ночь наплывала белыми волнами, и эти волны не затмевали одна другую, а словно бы сменялись, отстояв свои положенные часы. Часы эти, естественно, длились считанные минуты, но чередовались ровно, как будто где-то далеко, за кромкой небес, в назначенное мгновение приоткрывались шторки и пропускали волну, и волна та катилась над морем, обволакивала Кронштадт, продолжая свой бег в Ленинград, где, наверное, в это воскресенье на Кировских островах провожали белые ночи.
Все то время, пока Паленов сперва один бродил по Кронштадту, а потом и с Михеичем, ему все думалось, что они встретят Дашу: он еще верил в роковые повороты судьбы, и не только верил, но и мечтал о них, — тем более что Даша выросла в Кронштадте, и здесь еще жили Пастуховы, к которым он тоже должен был зайти, но оробел и не зашел, а теперь и время было уже позднее, и пропало всякое желание встречать новых людей и все разговоры начинать сызнова. Он только спросил:
— А каперанг Пастухов по-прежнему командир Учебного отряда? А что Мария Ивановна?
— И Пастуховых больше нет в Кронштадте, — сказал печально Михеич. — Перевели его в Москву на большую должность.
— И давно перевели?
— С год будет, — помолчав, ответил Михеич.
Рушились те призрачные мосты, которые он пытался перебросить из настоящего в прошлое, потому что помимо самих мостов нужны были еще и опоры, на которые бы они прочно легли, а тех опор-то, оказывается, и не было.
Парк уже пустел, гасли редкие фонари, которые плавали в светлом воздухе, как в тумане, и духовые оркестры, печально и просто вздохнув, один за другим умолкали. На кораблях начали бить полночные склянки.
К ним подошел комендантский патруль, и старший патрульный, поджарый офицер во флотской форме, но без нашивок на рукавах и с красными просветами — береговая служба — на погонах, лихо козырнул:
— Простите, мичман, я хотел бы видеть увольнительную записку старшего матроса.
— Я преподаватель школы Оружия, — сказал Михеич, — а это мой бывший ученик. Он уволен до утра.
— Понимаю, но порядок есть порядок.
