— Да при чем здесь — крепче или не крепче, — смешно хлюпая носом, сказала Варя. — Я ж его видеть хочу…
Она промчалась по лестнице, выскочила на набережную и тотчас остановила такси, и шофер, поняв, что Варя спешит и не станет скупиться, рванул машину с места и бросил ее в обгон, хорошо понимая, что лихая езда не только горячит кровь, но еще и хорошо оплачивается. Возле своего подъезда Варя скорехонько расплатилась, рванулась на лестницу — и все бегом, бегом, — вымахала на свою площадку и, не переводя дыхания, только придерживая рукой грудь там, где положено быть сердцу, дернула за конфорку звонка. Дверь открыла Нюра, хотела что-то сказать и не успела.
— Где? — спросила Варя.
— Где же им еще быть — в баню ушли.
— Да нет, где Андрей?
— И он ушел.
— Как ушел?
— Как все ходят. Я ему Мишино белье собрала.
— О господи, — только и сказала Варя и опустилась на стул тут же в коридоре.
— Что же она сбежала? — спросил Румянцев, когда Даша вернулась в комнату.
— Ошалела от радости. Битый час сидела тут и точила лясы, говорила о каких-то предчувствиях, а сама даже не догадывалась, что муженек уже дома.
Румянцев мельком взглянул на Дашу и мельком же подумал: «Как похорошела, мерзавка. Давно ли бегала сопливой девчонкой — и нате вам… Куколка превратилась в бабочку». Даша, кажется, догадалась, о чем он подумал, и не смутилась, неслышными шажками пересекла комнату якобы по делу и, возвратясь назад, села напротив Румянцева и разгладила на коленях юбку.
— Велено занять вас, товарищ капитан первого ранга, — сказала она кокетливо. — Прикажете чаю?
Румянцев усмехнулся и опять подумал: «Удивительно как похорошела… И совсем уже женщина!»
— Для начала ответьте-ка, красавица: что, ваша подруга и есть та самая особа, которая заморочила весной буйную головушку нашему бравому командиру башни лейтенанту Веригину, а он-то, командир башни, ошалев от суматохи, возьми да и положи снаряды возле борта? Пассаж, я вам скажу.
— Так серьезно?
— Могло быть и серьезнее, если бы не провел повторную стрельбу как молодой бог. — Румянцев снова чуть приметно усмехнулся. — А она ничего, замечу я вам. Такая может заморочить голову. — Говорил-то он о Варе, а сам невольно имел в виду Дашу. Даша и на этот раз правильно поняла его и не отстранилась от него своими мыслями, а словно бы сделала маленький шажок навстречу. Она не знала, что с нею происходит, просто ей стало хорошо в обществе этого, наверное, очень сильного и уверенного в себе человека, и ей хотелось в эту минуту нравиться ему, ловить его восхищенные взгляды, не загадывая, что из этого может получиться. Пробуждающаяся женщина обострила в ней чутье, и она ощутила, что Румянцев любуется ею, и уже продолжала кокетничать напропалую, чтобы этот дурман, рожденный шалым озорством, подольше не проходил.
Румянцев тоже видел и ощущал, что Даша старается для него, и не попридержал ее — дескать, что же это мы с тобой, красавица, гляделки-то устроили, — а тоже старался подладиться под ее тон, почувствовав себя беспечным и молодым.
В прихожей тенькнул звонок, раздались голоса — вернулся со службы Крутов-младший, — и Румянцев поспешил к нему, неожиданно ощутив на щеках мучительный стыд.
«Ах, дура я, дура», — зло подумала Даша, небрежно перебросила косу через плечо, взяла сумку и, крикнув матери: «Я не скоро!» — выскользнула на лестницу и спустилась в подъезд. Не выходя на улицу, она привела себя в порядок, тронув ваткой из пудреницы нос и щеки, и только тогда выбралась на свет божий, постояла возле парапета и тихонько побрела в сторону Дворцового моста.
Нева была оживленной и хозяйственно-озабоченной: тащились буксиры с баржами и с плотами, бегали белые трамвайчики, на бочке, ближе к мосту лейтенанта Шмидта, стоял эскадренный миноносец и пускал в небо легкие сиреневатые дымы.
«Паленов, — неожиданно подумала Даша с тоской, — да где же ты, дуралей?»
Из бани мужики вернулись не то чтобы поздно, но все-таки под вечер, когда солнце уже не палило землю, уперев в нее свои лучи, а только скользило по крышам и дробилось в темных окнах. Они шли не спеша и важно, как бы говоря каждому встречному и поперечному, что они честно исполнили свой долг и теперь могут и повальяжничать, останавливались едва ли не у каждого фонаря, продолжая свой нескончаемый диспут; и лестницу они не спешили преодолеть, для обстоятельного разговора подолгу толклись на площадках, постояли и перед своей дверью.
— Ты, — говорил при этом тесть, — Андрей Степаныч, офицер и вроде бы как повыше нас поставлен, потому как я, скажем, гвардии главный старшина, а Михаил — старшина первой статьи, и без всяких гвардий. Это все так. Но я и Михаил есть не что иное, а самый проверенный рабочий класс. А кто такой рабочий класс? Рабочий класс в нашей стране есть гегемон. Значит, и мы с Михаилом гегемоны. Вот так-то…
