Веригин хотел было сказать, что все правильно и тесть с Михаилом гегемоны — тут спору никакого не может быть, но флот есть флот — и с этим спорить тоже нечего, он так бы и сказал, даже, наверное, погорячился бы при этом, вспомнив и Гангут, и Наварин, и Корфу, и многое такое, чем во все времена гордилась отечественная история, но перед их носом распахнулась дверь без всяких на то действий с их стороны, Варька с воплем отодвинула в стороны гегемонов — отца с Михаилом — и повисла на шее у Веригина.
— Ты где был? — спрашивала она, целуя его. — Ты где был?
— Ладно, батя, пойдем, — сказал Михаил, — нас, гегемонов, так не встречают.
— А чего нас встречать? Мы и без встреч завсегда домой дорогу найдем. Правду я говорю?
— Похоже, что правду.
Веригина ввели первым в дом, за ним вошел тесть, не задержавшись в коридоре, толкнул дверь к себе и малость опешил: не было там ни его семейной кровати, ни комода, с которым задолго до войны еще вошла хозяйкой в эту комнату жена, не было и фотографий многих на стенах, и комната стала попросторнее и победнее, что ли, с его точки зрения. Жена потащила его за руку:
— Не ходи туда. Там теперь Варя с Андреем. А наше все мы в чулан снесли. Там нам хорошо будет.
Михаил негромко посмеялся:
— Вот так, гегемон…
— Ни черта ты не понимаешь, Михаил. Сам же в песнях поешь: «Молодым везде у нас дорога…»
— Правильно, только насчет почета в чулане для стариков там, кажется, ничего нет.
— Нет — так будет, — сердито возразил тесть и пошел в чулан обихаживать свое жилье. Чулан тот в общем-то был не совсем темным, а с оконцем под потолком, которое выходило на кухню. Как только Варя стала Веригиной, тесть тотчас же понял, что отныне жить ему в чулане; как мог, подремонтировал его, и побелил, и окрасил, и двери перевесил, но перебираться все годил, а тут и без него мебелишку женщины перетащили, ну и слава богу, даже фотографии успели повесить. Ему даже показалось, что в чулане будто бы попросторнее, чем в комнате, тем более что там у Варвары везде все разложено. Туда не садись, там не стой, тьфу ты, прости господи! «Вот теперь я точный гегемон, — подумал он на радостях, вытаскивая из кармана четвертинку и пряча ее в комод, — всем гегемонам гегемон».
А тем временем Варя увела Веригина в комнату — теперь уж свою, — улыбаясь, припала к его груди, словно слушая биение его сердца, и что-то лепетала, и что-то он ей говорил, и тотчас оба забывали и невпопад спрашивали: «Что ты сказал?», «Что ты сказала?».
Ах да не все ли равно, что они там говорили, и говорили ли вообще или только молчали, делая вид или думая, что они о чем-то говорят. Когда первое очарование от встречи прошло, Веригин огляделся и увидел чугунного гномика с безобразным добрым лицом, которого Варе подарили на свадьбу. Этот гномик светил им своей гнилушкой и там, в старом городе за дюнами, значит, и здесь теперь будет светить. Варя потянула мужа к себе за лацканы нарядной тужурки, которую он берег для выходов и в которой сегодня пришлось трепаться по баням и «Бавариям», и быстро шепнула:
— Ты ничего, не тушуйся. Нам тут с тобой будет очень хорошо.
— Что хорошо-то? — невольно спросил он.
— А все хорошо…
И Веригин с легкостью подумал, что, наверное, все так и будет, хотя ощущение неловкости все еще оставалось. За то время, что они не виделись, Варя словно бы отдалилась от него, вернее, произошло некое отчуждение, которого он не чувствовал на расстоянии и которое начало проявляться тут и в том, как он стыдливо прятал от нее глаза, и в том, что не мог сразу найти верный тон — добрый и доверительный, даже интимный, как и подобает это в разговоре мужа с женой, и в том, что и отец Вари, и ее мать, и Михаил с Нюрой все еще казались ему людьми чужими, случайно зашедшими к ним. Он ничего не имел против них, они даже ему нравились, но он никак не мог взять себе в толк, что теперь ему придется общаться с ними всю жизнь, прибегать в беде к их помощи и приходить на помощь к ним, если с ними что-то случится. В некотором роде он был еще чужим среди своих, и Варя это, кажется, поняла, будучи своя среди своих, и снова сказала:
— Андрюша, слышишь, ты не в гостях — ты у себя дома. Понимаешь, дома, и все тут твое, и я твоя, и ты мой.
— Ты знаешь, кажется, мне будет с ними легко, — сказал Веригин, подумав о тесте с Михаилом. — Они мужики ничего.
— Я позабочусь, чтобы они тебе не докучали.
— Ты их зря-то не дергай. Они — гегемоны! — посмеялся Веригин, представив себе тестя, которого выперли в чулан.
— Гегемоны-то они с вечера, в особенности когда посетят «Баварию» или «Стеньку», а так они народ покладистый.
В дверь постучали, и там в коридоре Нюра, дурачась и стараясь казаться важной, спросила:
— К вам можно или как?
— Входи, Нюра, входи, — сказал Веригин, а когда та вошла, поинтересовался, стараясь тоже выглядеть представительно: — Где там гегемоны-то? Чего не заходят?
