Доковые работы уже близились к завершению: ракушка и сопутствующая ей окалина были сняты, борта ниже ватерлинии и днища просуричены и покрашены; боцман и ватерлинию успел пробить от носа до кормы, когда стало известно, что специалистам не понравился правый гребной винт и его решили поменять, и выход крейсера из дока несколько откладывался. Узнав об этом, старпом Пологов мысленно перекрестился, он еще не повидался с семьей, и кто знает, когда он сумел бы свидеться, тем более что теперь последнему матросу было ясно, что поход на Север предрешен; а тут сама провидение даровало несколько суток, и было бы грешно не воспользоваться этим даром. Об этом он утром и намекнул прозрачно командиру, а командир то ли не расслышал, то ли сделал вид, что не расслышал, перебирая на столе карандаши, проверяя, хорошо ли они заточены, и отмолчался. Положение получалось пиковое: дважды командира об одном и том же не просят, но ведь и выход из дока, наверное, дважды не будут отодвигать, надо молить бога, что один-то раз так случилось; и Пологов, выслушав замечание командира по распорядку дня и получив распоряжение, уходить не спешил, хотя в каюте его дожидались и командир боевой части два Студеницын, и комдив раз Кожемякин. «Подождут», — решил Пологов, а у самого тем временем, что называется, кошки скребли на душе.
Румянцев видел, что старпом мается и не уходит, и знал, почему он поступает против своих правил, но на помощь ему не спешил.
«А, ладно, — подумал Румянцев, — сходить в Питер другого случая может и не представиться. Так что потомись, родной». Он был с утра не в духе — «не с той ноги встал», говаривал старпом, — дело, ради которого он ходил в Ленинград, едва удалось сдвинуть с места: со старшим Крутовым хотя и повидался, но тот явился с приятелем, и поговорить с ним с глазу на глаз не удалось; дочка ездила за город и вернулась только в воскресенье, да и то поздно, когда он уже отходил ко сну; словом, за что он в тот день ни брался, все у него получалось словно бы ополовиненным. Нельзя сказать, чтобы он куда-то не успел, но, хотя он и успевал туда, куда задумывал сходить или съездить, само дело, ради которого он ходил и ездил, останавливалось как бы на половине. Ему даже порой казалось, что какой-то невидимый бесенок в самый разгар, когда все уже ладилось и могло пойти к любовному соглашению, восторженно кричал своим неслышным голосом: «Стой!» — и опускал опять-таки невидимый, но, как водится, полосатый шлагбаум. И тогда Румянцеву этот смеющийся бесенок виделся с длинной русой косой и синими глазами, покрытыми уже поволокой.
«Черт побери, как она похорошела! — в который уже раз думал Румянцев, невольно вспоминая Дашу, напропалую кокетничавшую с ним, когда ушла ее подружка. — Как ее… ах да, Веригина. Надо ему как-нибудь об этом сказать. Так что же Даша? И выросла, и похорошела. — Он мельком глянул на адмирала Нахимова, который провожал одетые в белые паруса фрегаты, и в стекле увидел себя, несколько ссутулившегося и уже поседевшего. — Ну-ну, — сказал он себе строго, как бы отгораживаясь от того самого бесенка, как от наваждения. — Ну-ну, смотри мне».
— Так что ты предлагаешь? — наконец спросил он у Пологова.
— Собственно, я ничего не предлагаю. Я только испрашиваю разрешения сходить в Питер. Мои работы заканчиваются. Теперь все упирается в стармеха. А тут уж я ему не указчик. Он сам знает, какую гайку подкрутить, а какую отпустить.
— Добро, — сказал Румянцев, решив, что достаточно уже потомил своего рачительного старшего помощника. — После обеда можешь идти. Возьми мой катер.
— Есть.
— И вот тебе поручение. Зайдешь к Крутовым — ты знаешь, кстати, где они живут?
— Так точно.
— Так вот, зайдешь к ним на Дворцовую набережную и повидаешь старика Крутова. Попытайся заручиться его согласием. Сам видишь, какой у нас боцман — рохля!
— Боцман у нас еще тот, — согласился Пологов, который, решив для себя главное, сразу перестал спешить, потому что теперь спеши не спеши, а придется все равно ждать обеда, потом большого развода по работам, который он никому не передоверял и проводил всегда сам, и только после этого можно уже будет и о Питере подумать. — Не боцман, а сплошная сказка. Все будто бы и так делает, а получается как-то не так.
— Это бывает, — не столько поддержав Пологова, сколько уходя от разговора, заметил Румянцев. — Я вон шел в Питер, кучу дел себе придумал, все начал и ни одного не закончил. Так чего уж с боцмана возьмешь, когда у самого голова стала дырявой, как та каска, сквозь которую уже трава проросла.
— Бывает, — сказал и Пологов, все же решив вопреки воле командира продолжать разговор. — Только у нас-то это случается через день, а у него каждый день. До сих пор не может краску положить на царапину. Какую ни положит, все будто заплату нашлепает.
— Так сам бы составил краску, — несколько повысил голос Румянцев, которому и разговор продолжать не хотелось, и само напоминание о царапине было неприятным. — Придут чины из штаба — сраму не оберешься: в док не смогли зайти по-человечески.
