В домашнем застолье в квартире на Дворцовой набережной по этому поводу сперва спорили долго и горячо, а потом, как водится, перешли на личности, побросали рапиры и шпаги, созданные для искусного боя, и похватались за дубины с их безукоризненно точными аргументами: «Сам дурак» — и после этого, как и следовало ожидать, перестали разговаривать. Женщины — и невестка и жена — взяли сторону Крутова-младшего, потому что он был старшим по званию, а в квартире на Дворцовой набережной, как в кают-компании крейсера, почитали прежде всего звания, и жизнь Крутова-старшего в домашней обстановке в некотором роде приняла уставные рамки с тем только отличием, что на флоте он почитался патриархом, дома же был всего-навсего мичманом, а, как известно, мичман и капитан первого ранга довольно-таки далеко отстоят один от другого на длинной иерархической лестнице. Первое время сторону патриарха отчаянно держала Даша, она даже сама подогревала споры — доктрина Крутова-старшего ей казалась предпочтительной хотя бы потому, что там прежде всего имелось в виду величие флота, а это звучало весьма основательно и в то же время романтично, — но потом она захандрила, видимо, что-то не заладилось у нее в своей жизни, как думалось Крутову-старшему, отошла в сторону и стала колючей.
— Дарья, — говорил ей Крутов-старший, — ты чего это озлела, как перестарок? Смотри, девка, испортишь характер, потом не исправишь.
— Ладно тебе, патриарх, правь, пока не поздно, в океаны. Иначе молодые капитаны уведут наш караван.
— У, злое железо. В кого такая только уродилась!
Даша, стараясь казаться серьезной, прятала усмешку:
— В Крутовых, патриарх.
— Да у нас и мужики-то будто помягче, — без обычной своей уверенности говорил Крутов-старший.
— Это отец помягче или ты?
— Ну отец — известное дело, а я что? Я человек обходительный.
Ничего этого Румянцев с Пологовым не знали, и хорошо, что не знали, и остались весьма довольны беседой, в которой выяснилось, что Севера́ для обоих оказались той занозой, которая и боли большой не дает, а все ноет; и, не желая так сразу расходиться, хотя дела и торопили, Пологов, посмеявшись, сказал:
— Студеницын-то, слышали, в профессора метит.
— А что, из него, пожалуй, толк выйдет.
— Из него-то толк выйдет, только нам-то каково придется с новым старшим артиллеристом?
— Ничего, обойдемся. До Севера он нас проводит, а там Кожемякина двинем на это место. У него тоже хватка мертвая.
— Ну а комдивом раз сам бог велел быть Самогорнову.
— Пора и его двигать, а то пересидит в девках. Чутье потом потеряет и уважение к должности, а это плохо. Во вторую же башню переведем Веригина. Оно и ничего будет. Да, кстати, — Румянцев живо обернулся к Пологову, — я тут случаем с его женой познакомился, с той самой, из-за которой он нам чуть стволиковые стрельбы не загробил, и знаешь, у нашего лейтенанта есть вкус.
— Да он и сам мужик с головой. Романтик немного, да ведь кто из нас не был романтиком?
«Судя по всему, ты-то по спискам романтиков не проходил», — подумал Румянцев, но, не желая портить общего настроя, промолчал. Пологов заметил, как по лицу командира скользнула тень, и, не поняв, чем она вызвана, тем не менее, будучи мнительным, обиделся: «Какой уж, к черту, из тебя романтик», но тоже виду не подал; а тем временем позвонили с вахты и доложили, что до подъема флага осталось пять минут и будут ли на этот счет особые указания или производить подъем флага согласно прежнему распоряжению. Дело в том, что при доковых работах больших сборов не играли, а развод по работам проводили на берегу. Но тем не менее всякий раз вахтенная служба испрашивала разрешения поднять флаг без общего построения команды. Румянцев помедлил с ответом, посмотрел на Пологова, который насторожился, как бы стараясь проследить ход мыслей своего командира и думая при этом, что большой сбор следовало бы сыграть, а то команда почувствует слабину и подразболтается.
— Играйте большой сбор, — приказал Румянцев. — Но предупредите, чтобы люди шли пешком и строились согласно расписанию на берегу. Первый же дивизион пусть построится на юте, чтобы было кому приветствовать флаг.
