Даша с Паленовым прошли через проходную и сразу попали в оживленную толпу. Теперь Паленову приходилось то и дело отдавать честь.
— Мы не будем долго гулять, — словно бы извиняясь, сказала Даша, поняв, что за этими приветствиями Паленов как бы отдаляется от нее. — Только пройдемся по улицам. Ведь тут прошло мое детство.
— А что это за билеты?
— Так… — Даша достала их из сумочки, скомкала и бросила в первую попавшуюся урну — кронштадтские улицы в то время были так же чисты, как корабельные палубы. — Это всего лишь предлог. Ведь не могла же я просто так приехать в Кронштадт. Ты же меня не звал.
— Я-то позвал бы, но разве я мог даже подумать, что ты приедешь?
— Ты всегда такой неуверенный?
— Нет, только с тобой.
Они пересекли Якорную площадь, посмотрели вправо — на Морской собор и влево — на бронзового бородатого Макарова, и Паленов вспомнил, как той далекой — для его лет, — а в общем-то недавней осенью их батальон, и он вместе с ним, проходил тут парадным строем. Потом его уволили в Ленинград, и там они встречались, а потом был Новый год и был Кронштадт, когда Даша неожиданно, как теперь, приехала сюда, а потом одним днем сразу все ушло, и ничего не осталось, как будто бы и не было. А теперь вот вернулось — надолго ли?
— С этой площади началось наше с тобой знакомство. Тогда мы тут парадом шли, и кое-кого из наших — меня в том числе — уволили в Питер, а Питер, оказывается, — это была ты.
Они прошли еще немного вперед и свернули на Флотскую улицу. Навстречу им шли пять-шесть старших офицеров, и среди них Паленов заметил Румянцева и невольно подобрался, хотя и догадался, что Румянцев и не знает его, и в лицо не помнит; но какое это имело значение: ведь он-то и знал Румянцева, и помнил его. Паленов хотел сказать об этом Даше, полуобернулся к ней и увидел, что она тоже смотрит на Румянцева и Румянцев смотрит на нее, и Даша под его пытливо-пристальным взглядом начала медленно краснеть. Паленов несколько опешил, догадываясь, что в эти мгновения что-то произошло, приложил руку к виску, офицеры тоже вскинули руки, и Даша негромко сказала:
— Здравствуйте, Павел Иванович.
Румянцев тоже поздоровался с нею, и они разминулись.
— Даша, откуда ты его знаешь? — спросил, почти потребовал ответа Паленов.
Краска медленно отступила с ее лица, и Даша, стараясь казаться беспечной, смеясь, сказала:
— Это знакомый моего отца. Он бывает иногда у нас в доме.
— Почему же ты покраснела?
— Разве?
— Не надо… Я же видел…
Даша поколебалась с минуту, решая, рассказать ли ему о том вечере, когда к ним зашел Румянцев и она кокетничала с ним, или уж не рассказывать, и решила подождать с этим, только заметила вскользь:
— Какие-то там пустяки были, стоит ли о них говорить…
— А все-таки? — Паленову и хотелось болезненно, до ревности, чтобы она рассказала о тех пустяках, и он же боялся, что она расскажет и пустяки могут оказаться совсем не пустяками.
— Нет, право. Потом я тебе, если ты на этом настаиваешь, расскажу, а сейчас просто лень.
И Паленов не стал настаивать, даже почувствовал некоторое облегчение, что можно не настаивать, а Даша тем временем думала: «Боже, неужели неделю назад я могла потерять голову?»
Отойдя от них шагов на сто, Румянцев словно бы ненароком оглянулся и, не увидев их, усмехнулся: «Черт побери, она недурна, но ведь соплячка же еще! Зачем мне не двадцать лет и зачем я не тот матросик? Кстати, где-то я его видел…»
— А ты, Паша, продолжаешь смущать прекрасный пол? — сказал ему один из его спутников. — Видел, как та, русокосая, при виде тебя вспыхнула!
— Разве? Не заметил, — машинально промолвил Румянцев, все еще мучимый вопросом: «Нет, определенно, где-то я его видел».
— Ты помнишь Ольгу Вострякову? — спросил тот же офицер.
Румянцев помнил ее даже теперь, по прошествии четверти века, и порой, в особенности после смерти жены, он прослеживал свое прошлое, как будто перелистывал пухлый гроссбух, где память оставила свои пометки и записи, и там, на многих страницах, встречалась Оленька Вострякова, в которую он был влюблен все свои четыре курсантских года.
— Так вот, — продолжал офицер, — она живет в Мурманске, работает в НИИ, а муж ее какой-то чин в пароходстве. Я ее встретил прошлым летом в Питере, и мы обменялись адресами и телефонами. Могу дать и то и другое.
— Ну что ж, — не сразу сказал Румянцев, хотя почувствовал, что при встрече с прошлым еще способен волноваться, — не откажусь. Всякое может быть.
Доковые работы закончили в понедельник, но Румянцев велел старпому Пологову вкупе с боцманом Крутовым потянуть время, чтобы перенести выход из дока на вторник, и Пологов с Крутовым нашли столько работ — и все были важные, — что экипаж не переделал бы их и до второго пришествия.
— Ну вы уж слишком! — с легким укором сказал им Румянцев. — Вас заставь богу молиться, так вы и лоб расшибете. В док уж просится какой-то купец, так что мне и за эти сутки нагорит.
