Дядя Миша Крутов не зря накануне сходил в баню и попарился, просветлив тем самым, как говорится, не только тело, но и душу, не зря и поднялся спозаранку, припоминая все видимые им корабельные окраски и представляя все мыслимые варианты в пределах тех жестких границ, которые он переступить не мог. Не зря он и попреки выдержал от командира и старпома Пологова, когда предложил им новый колер взамен уже утвержденного. Теперь все невольно поняли, что мичман Крутов, если же говорить уважительно — то Михаил Михайлович, кое-что смыслил в морской эстетике и кое-что понимал в красоте. Они обошли на катере и раз и другой вокруг крейсера, и каждый уже забыл о своем лоскуте, который он самолично покрасил, и видел только весь крейсер, как будто вышедший из того вон дальнего облака, которое озарилось неяркими лучами предзакатного солнца и стало невесомым.
— Поразительно, — сказал Студеницын, командир боевой части два, — что может сделать простая краска!
— Почему же простая? — обидчиво возразил Пологов. — В том и дело, что не простая она, а я бы сказал — хитрая. Ишь он теперь какой у нас воздушный!
— Вот-вот, — согласился Студеницын. — Именно — воздушный, но воздушность-то ему придала краска, та самая, что лежала в бочках, к которым страшно было прикоснуться. Бочки-то пачкались.
— А… — недовольно протянул Пологов, поняв наконец, что имел в виду Студеницын, и подумав, что порой Студеницын выдает прописные истины за некое откровение. Не желая ввязываться в разговор, потому что тогда бы пришлось высказывать свои суждения о той работе, которую проделала сегодня команда и которой он был весьма доволен, а выскакивать раньше командира было неприлично, Пологов только повторил: — А… — и махнул рукой, дескать, что ж зря язык чесать, не ветреные ведь женщины, у которых весь ум в словах, а зрелые мужи, для которых молчание — мудрость.
Отстранясь от всех, возле самого борта стоял дядя Миша Крутов, изредка пожевывая губами, словно бы готовясь что-то произнести, но он ничего не произносил, решив, что новый вид крейсера — это и есть все его слова, плохие и хорошие, и теперь самое время ему помолчать, потому что должны говорить другие.
— Да, — нарушил первым молчание Румянцев. — А где же наша пресловутая заплата, с которой, собственно, все и началось?
— На скуле правого борта. — Голос у дяди Миши от долгого молчания сел и оказался хриплым. Он покашлял в кулак. — Тут теперь хоть в микроскоп смотрите, так ничего не высмотрите.
— Хорошая работа! — сказал Румянцев. — Кстати, кто красил? Поощрите от моего имени.
— Старший матрос Паленов из первой башни.
— Это тот, который… — Румянцеву хотелось сказать: «который повстречался мне на Флотской улице», — который пришел к нам с Севера?
— Так точно.
— Ну что ж… — Он хотел было добавить: «Пусть увольняется в Питер», но вместо этого, помолчав, сказал: — Прошу товарищей командиров высказываться.
— По-моему, колер на этот раз выбрали удачный, — сказал первым Студеницын. — Есть в нем некая праздничность, но в то же время все, как говорится, в пределах дозволенного. Мичман Крутов, которого мы все почитаем, и на этот раз оказался на высоте.
— Он, мичман-то Крутов, художник, — сказал вторым стармех. — Я помню, как он до войны еще «Марат» красил. Всей эскадрой сбегались смотреть.
Нарушая субординацию, заговорили командиры рангом пониже — начальник РТС, начальник химической службы; невидимый журавлиный клин, который образует любое офицерское собрание, где на острие выдвигается старший начальник, как бы сломался, и, восстанавливая стройность этого клина, вмешался Румянцев.
— Мичман Крутов, — сказал он строго, — за проявленную смекалку и образцовое выполнение задания объявляю вам благодарность.
Дядя Миша Крутов от неожиданности вздрогнул, сжав кулаки и вытянув руки, подался вперед и, прочистив горло, тем не менее проговорил хрипло:
— Служу Советскому Союзу!
— Ну-с, — сказал Румянцев, — официальная часть окончена. Посему позволю себе полюбопытствовать: как все-таки тебе удается, Михаил Михайлович, найти то нужное сочетание красок, которое дает именно этот эффект, а не другой и не третий?
— Этот-то эффект, если помните, как раз и был третьим.
— В таком случае, как ты пришел к этому эффекту?
— А никак… Сперва было плохое настроение — и краски не слушались, а потом настроение прояснилось — и краски сами собой смешались. Тут все дело в настроении, — со значением повторил дядя Миша Крутов.
— Допустим, все дело в настроении, но как же тогда быть, если надо краситься, а настроение дрянь?
— На самом деле — как? — заинтересовались и старпом Пологов, и Студеницын со стармехом.
Почувствовав на себе любопытные взгляды, дядя Миша Крутов смутился, даже не столько смутился, сколько рассердился, и сердито же сказал:
— А никак… Надо поднимать настроение. Любое дело начинать без настроения все равно что без охоты к бабе приставать.
— А если без шуток?
— Какие же тут могут быть шутки! — возразил дядя Миша Крутов, вытирая ладонью шею под стоячим воротничком кителя. — Это дело серьезное, им шутить не положено.
