— Бог с тобой и с этой самой охотой, — посмеиваясь, сказал Румянцев. — Сам-то ты как поднимаешь настроение?
— Моя охота прошла давно, — рассердился дядя Миша Крутов. — Так что мне и поднимать нечего.
— Ну а настроение перед тем, как краску составлять?
— Ах вон вы о чем… Тут все просто и проверено. Я-то накануне в баньку сходил, попарился («Веник при этом пожалел», — подумал он мимоходом), бельишко чистое надел. Одно к одному собралось, а когда собралось, тогда и получилось.
— Ура Крутову! — сказал Студеницын. — И философии его — ура!
Все негромко прокричали:
— Ура!
Солнце склонилось к закату и висело за Шепелевским маяком огромным золотым шаром, уже не дававшим лучей; море там, где оно висело, было чистое, без единой морщинки, словно бы устланное фольгой. Широкая эта дорога уводила в океан не одно поколение российских моряков, которые, как правило, возвращались, славно исполнив свой долг. А на востоке, откуда неслышной поступью надвигалась белая ночь, из призрачно-сиреневой дымки выступал призрачно-невесомый Ленинград.
На рейде было тихо и немного свежо. В редком воздухе слышались голоса и всплески весел, где-то, кажется на линкоре, играла музыка. Румянцев приказал старшине катера заглушить мотор, и тишина стала осязаемой, как вода и воздух. Румянцев понимал, что в эту минуту его боевые помощники прощались и с Кронштадтом, и с Большим рейдом: кому-то предстояло вернуться на этот рейд не скоро, а кому-то уже и не суждено было его и совсем увидеть. Хороша она была и трогательна, эта прощальная тревожная минута, хотелось, видимо, и одному и другому припомнить нечто важное для себя, словно бы взять это важное в дальнюю дорогу, но ничто не припоминалось, потому что все было еще рядом — и Морской собор, и форты, и маяки, и ставший уже историей линкор «Октябрьская революция».
На кораблях начали бить склянки, сперва ударили в рынду на линкоре, за ним на других кораблях, и звон этот, перекликаясь между собою и как бы сливаясь в светлый благовест, тихо поплыл над притомившейся, усталой водой. Не дожидаясь, пока смолкнут эти звоны, даже спеша, чтобы не угасли они совсем, выступил вперед замполит Иконников и сильным приятным баритоном запел:
Это было так неожиданно и так красиво, что все невольно словно бы притаились, чтобы не спугнуть обаяния этого мгновения, которое — обаяние — было так призрачно, что, казалось, потревожь его ненароком — и оно исчезнет; но оно не исчезало; Иконников, подождав, пока песня не отплывет подальше в море, снова запел:
Дядя Миша Крутов, украдкой отворотясь, начал смотреть на тот берег, где в тишине лиловых скал приютились, скрытые сизыми тенями, форты — и Красная Горка, и Серая Лошадь — на которых ему довелось воевать зимой сорок первого года. Там, куда он смотрел, ничего не было видно, только вдоль кромки воды неровной, бугристой волной сизел берег.
Золотой шар, став постепенно малиновым, коснулся воды, и тотчас на кораблях раздались команды:
— К борту! На флаг и гюйс — смирно!
Малиновый шар медленно начал погружаться в воду, уйдя сперва на четверть, потом наполовину, став сразу горбатым, и когда от этого горба остался только серп, он снова вспыхнул и засиял золотом, и на кораблях «упали» исполнительные флаги.
— Флаг и гюйс спустить!
— Ну что ж, — сказал Румянцев, нарушив торжественное молчание, — благодарю за службу, товарищи. Пора и домой.
Ранним утром, до завтрака еще — ни свет ни заря, сказал бы дядя Миша Крутов, — к командиру пожаловал начальник медико-санитарной службы, проще — старший корабельный медик, подполковник Власьев и в двух словах доложил, что на корабле ЧП. Румянцев насторожился, но виду не подал и, позевывая со сна красным несвежим ртом, почти беззвучно спросил:
— Каким образом?
— Дело, в сущности, плевое, но, по новейшим инструкциям, я должен доложить флагманской службе. — Власьев был тучен и страдал одышкой, но по характеру относился к породе весельчаков и любую неприятность мог преподнести как забавный анекдот. — Дело в том, мой командир, — Власьев на правах лечащего врача мог позволить себе такую вольность, — что у матроса из РТС, который вернулся из очередного отпуска, обнаружено ноль одно насекомое.
— Ну и что?
— А то, что эту ночь он переспал в кубрике и теперь мы обязаны подвергнуть карантину не только этого антихриста, но и весь кубрик, а вместе с ним и весь корабль.
— Зачем же весь кубрик, тем более корабль? — Румянцев явно чего-то не понимал, и Власьева это даже позабавило.
— Затем, что обнаружено ноль одно насекомое.
— Так и парьте вы этого матроса! В войну мы на такие мелочи чихали.
— В войну я и сам чихал, теперь не имею права. Но это еще не все.
— Так…
— Старшину орудия из первой башни главного калибра Сенечкина пронесло.
— Подумаешь, беда какая.
