Комдивы вышли от командира боевой части, посмеиваясь, и комдив два между прочим заметил Кожемякину:
— И кой черт дернул тебя спорить со старшим? Его занесло, а ты-то куда попер?
— Так и меня занесло, — ответил Кожемякин, весьма недовольный собою.
— Бывает, — сказал комдив два.
— Это бывает, — повторил за ним и комдив три, и все трое разошлись по своим каютам и тотчас созвали к себе своих офицеров. Снежный ком, пущенный Румянцевым, рос и обрастал на глазах и все еще продолжал катиться и расти.
Матросы чинили и гладили белье, перебирали вещи, и в кубрике было весело, как на барахолке в базарный день, когда люди съезжаются не только для того, чтобы что-то продать или купить, а просто потолкаться в пестрой толпе, позубоскалить, полузгать семечки, но при том, разумеется, все же и продать что-то, и купить или даже сменять. Тогда вообще были распространены меняльные отношения, оставшиеся от войны, когда деньги как бы потеряли ценность и обмен шел по натуральной схеме: товар — товар. А самой упрощенной формулой этих отношений, порожденной уже не нуждой, а праздной скукой, было авантюрное предложение: «Махнем не глядя».
Когда Паленов начал перетряхивать свой сундук и вслед за уставными, довольно грубого сукна брюками — шкарами — извлек на свет божий касторовые и рядом с холщовыми форменками положил шелковую, многие ахнули, не вслух, нет — матросу не пристало удивляться тряпкам, — а так, про себя, что ли: дескать, смотрите-ка, люди добрые, чего у него есть!
— Махнем не глядя, — предложили ему.
— Не приучены.
— А шкары на увольнение дашь?
— Это всегда пожалуйста.
— Молоток! — одобрительно сказали матросы. — А это откуда у тебя все?
— Пошил.
— А деньги где взял?
— Придем на Север — сами увидите, где деньги берут.
— Трави больше!
— А это откуда? — Паленов указал бровью на касторовые, воронова крыла брюки и словно бы струящуюся и волнующуюся сама по себе шелковую форменку. Довод был серьезный, и матросы дружно согласились:
— Понятно! Только, говорят, мы-то нынче на Севера́ не пойдем.
— А что там нам делать?
— Плаванья круглый год, опять же твердый рубль. Костюмы себе на гражданку справим.
— Костюм и на гражданке можно справить.
Завязав разговор, Паленов сам-то словно бы отстранился от него, наклонясь, перебирал белье, прикидывая, что сдать на ветошь, а что еще поносить, и, ожесточась, вдруг неожиданно подумал, что два года назад, когда они только что закончили школу Оружия, им даже в голову не могло прийти, что на Севере платят больше, чем на Балтике. Север для них был прежде всего океаном, откуда морские дороги лежали на все четыре стороны, и одна из дорог называлась полюсом. К полюсу, словно к магниту, стремились Седов и Русанов, академик Шмидт и адмирал Папанин. А после Шмидта и Папанина была война, которая высветила другие имена: Шебалина, Осипова, Колышкина, Гурьева, бог мой, скольких еще, ставших легендой! И они, тогда мальчишки с бантиками, тоже хотели войти в легенду, и та легенда лежала за Полярным кругом и называлась в матросском обиходе Севера́ми.
Паленов и хотел об этом сказать, даже распрямился, чтобы увереннее можно было говорить, и так же неожиданно понял, что весь этот разговор, возмутивший его, был очередным трепом, иначе говоря — великой травлей, на которую способны только матросы.
— Ты что-то хотел сказать? — спросили Паленова.
— При чем тут рубли, — сказал он, — и при чем тут шмотки? Дело-то ведь не в этом.
С ним согласились:
— Дело, понятно, не в этом. Только уходить-то все равно не хочется.
Паленов нагнулся над рундуком, опять почувствовав, как та же неожиданность в третий раз круто изменила его настроение: ему тоже не хотелось уходить на Север, и если он раньше скрывал это от себя или утешал себя мыслью, что для него Севера́ не в новинку, то теперь уже ни скрывать, ни утешать себя он не мог. Все эти касторовые брюки и шелковые форменки справлялись не для того, чтобы лежать в сундуке, как некое приданое засидевшейся невесты, а с весьма определенной и весьма утилитарной целью — быть, что называется, на высоте флотского шика, но быть-то не ради этого призрачного шика, а только для того, чтобы кое-кому нравиться. Собственно, в этом все и заключалось, и это было старо как мир, хотя теперь, да, видимо, и в старину, тщательно скрывалось, потому что считалось это несолидным и несерьезным для уважающего себя и свой пол мужчины. Но кроме этой подспудной, что ли, причины, побуждавшей матросов перешивать и подгонять на себя и брюки и голландки, была еще одна, и не менее важная: во все века любил флот свою форму, и не просто любил, а слагал о ней целые саги и легенды, даже песни пели:
