— Да потому, что артиллерист вы и моряк. Для вас лес — храм, вот и ходите туда молиться, а жить без моря и без артиллерии вы не сможете. Это я по себе сужу: совсем уж было на берег перебрался, да вот не усидел.
— Н-да, — помолчав, заметил Студеницын, — об этом я как-то не подумал. — И, обратясь к мотористу, спросил: — А что, братец, не пора ли работный народ чайком побаловать, а вместе с ними и меня, грешного?
— Прикажете созывать? — спросил моторист, поднимаясь и отряхивая с колен сор. — У меня все готово.
— Зови, братец, а то уже живот начинает подводить.
После обеда, вернее, после перехвата снова рубили и вязали веники, но работа уже не так спорилась, потому что шла к завершению, и часа через два все снесли на барказ, уложили и снова вышли на моторе. А дойдя до чистой воды, по которой гулял ветер, Студеницын распорядился ставить парус.
Парус поставили не ахти как, кроме Паленова и моториста, по сути, под парусом никто не хаживал, но ветер был не сильный, и в конце концов управились и с одним парусом, и с другим, и барказ слегка накренился и, взяв полный ветер, пошел наискосок через залив. Студеницын снова галсировал, но теперь это уже не раздражало Крутова. Главное дело было завершено, а до спуска флага оставалось еще много времени, так что печалиться было не о чем. Ветер скоро затих. Студеницын посвистел, посвистел, плюнул, велел срубить рангоут и передал руль дяде Мише.
— Не поход, — сказал он в сердцах, — а загробное рыдание. — И до самого крейсера не проронил ни слова.
По возвращении Паленова тотчас же вызвали к Веригину. У того сидел Медовиков, и, как только Паленов вошел, Медовиков спросил:
— Как дела?
— Нормально.
— Да нет, как дела на орудии?
— Еще не успел поглядеть, только переоделся.
— Да уже не глядите. Мы без вас с командиром башни все посмотрели…
Вечером, пристроившись в кубрике с краешка стола, за которым играли в домино, Паленов начал писать письмо.
«Милый человек, Даша, — писал он дрожащими буквами, потому что стол ходил ходуном, — на днях мы уйдем и, видимо, скоро не увидимся. А мы ведь еще ни о чем не говорили. Как все это печально и глупо! Сегодня мы ходили за вениками, и в лесу мне мучительно вдруг захотелось в Горицы. Я понял, что все эти два года тосковал по ним, хотя и не знал этого. Просто тоска жила где-то глубоко, а может, я прятался от нее, но, сколько ни прячься, она все равно найдет. И там, в лесу, я понял, что не надо прятаться, не надо ни от чего уходить. Все должно быть предельно обнаженно и просто. И вот еще о чем я подумал: если ты не шутила и на самом деле захочешь посмотреть мои Горицы, я с радостью тебя туда свожу. Дай только знать, и я подгадаю к этой поездке отпуск. Впрочем, дай знать и в том случае, если ты только пошутила. Я не обижусь. Все лучше знать, чем не знать».
Карантин сняли через два дня, и буквально через час борта крейсера облепили баржи с продуктами. Подошел водолей, за ним буксир со шкиперским имуществом, и скоро прошел слух, что в этом году крейсер в поход на Север не пойдет и будет готовиться к параду, который, как обычно, назначается на День Флота. Накануне этого дня корабли входили в Неву, располагаясь там кильватерной колонной.
На верхней палубе крейсера было оживленно и весело; важно прохаживались вахтенные; торопливо пробегали рассыльные; сгибаясь под тяжестью кулей и туш, вереницей тянулись матросы и старшины из расходного подразделения; озабоченно сновали писари, баталеры и прочий люд, коему по роду службы должно учитывать и каждую тельняшку, и каждый кусок хлеба. Изредка на палубе появлялся офицер, скажем командир башни или команды, еще реже — комдив или командир боевой части, которые тоже не слонялись без дела, а большей частью заседали, решая большие и малые задачи. Словом, крейсер отряхнулся от доковой спячки и вынужденного карантинного безделья.
Еще до поднятия флага старпом Пологов побывал у командира, и командир сказал ему примерно так:
— Вот что, голубчик, назначь на воскресенье смотр по форме двадцать.
