— Я-то спрошу. — Михеич повернулся к Паленову: — Что ж ты молчишь? Спрашиваю ведь тебя.
Паленов смутился, подвигался вместе со стулом, все еще надеясь уйти от прямого ответа, но все же сказал с хрипотцой:
— Тут другого ответа не может быть…
— Вот! — Михеич торжествующим взглядом обвел их скудное застолье и налил себе чаю.
— Тьфу! — сказал дядя Миша Крутов. — Я-то думал, имею дело с мужиком, а это, оказывается, бабий угодник. — И пригрозил: — Смотри, парень, я тебя предупреждаю: все зло на земле — от баб. Сторониться их не надо, но глаз за ними должен быть.
— Ну глаз — это дело десятое, — согласился Михеич. — А Даша просила передать, что если не сумеешь уволиться в Питер…
— Не-е, — быстро сказал дядя Миша, — не сумеет, с рейда-то это дело серьезное.
— Тогда она с субботы на воскресенье сама пожалует в Кронштадт и остановится у меня.
Паленов радостно и глуповато заулыбался, а дядя Миша Крутов, тронутый этой беспомощной радостью, печально подумал: «И в Кронштадт не сумеет уволиться», потрогал рукой чайник, позвонил вестовому и, когда тот пришел, сварливо сказал:
— Что ж ты пойлом гостей-то моих угощаешь? Завари-ка моей заварки да налей кипятку покруче!
— Есть, — сказал вестовой, опять задерживая свой взгляд на Паленове.
Ближе к ужину от борта отвалили одна за другой баржи, отошел водолей, матросы скатили водой из шлангов палубу, она тотчас задымилась на солнце, быстро просохла, и все приняло свой обычный, будничный вид. Примерно в это же время старшины команд доложили своим командирам башен и групп, что личный состав вверенных им подразделений к смотру по форме двадцать готов. Это в общем и целом значило, что все белье простирано, высушено и поглажено, что ненужное сдано в ветошь, что нужное, но уже прохудившееся заштопано и починено.
Команду на ужин, как и обычно, подали в восемнадцать ноль-ноль, в кают-компании за ужином было весело, потому что предстояли увольнения на берег, возможно даже в Ленинград. Но когда кто-то из офицеров в конце трапезы попросился выйти из-за стола, старпом Пологов предупреждающе поднял руку и опустил ее, как будто закрыл шлагбаум:
— Товарищей офицеров, закончивших ужин, прошу перейти в салон. После ужина с нами хочет побеседовать командир.
И сразу пропало оживление, офицеры один за другим начали выходить из-за стола, чтобы занять в салоне место поудобнее. Обычно командир назначал офицерские собрания после развода суточных дежурств, и то, что сегодня оно проводилось во внеурочное время, без предварительного оповещения, и то, что проводил его сам командир, дело, видимо, было нешуточное. За столом, о чем-то переговариваясь, остались старпом Пологов с замполитом Иконниковым, Студеницын и стармех — командир, наверное, еще не закончил ужин, — все прочие перешли в салон, молча курили возле иллюминаторов и ждали. Самогорнов неприкаянно походил от одних к другим, подмигнул Веригину и сел за пианино. Он медленно пробежал пальцами по клавишам, пытаясь нащупать мелодию, которая отозвалась бы в душе, и вдруг нащупал ее, взял аккорд и запел глуховатым низким голосом:
Он пел для себя, стараясь унять в себе странные предчувствия, которые с некоторых пор одолевали его, и песня эта наполняла его, и та сила, которую вложил в нее Кондратий Рылеев, казалось, начала бушевать и скорбеть в нем самом.
В салон перешли старпом Пологов с Иконниковым, Студеницын со стармехом, и командир боевой части один на правах старшего скомандовал:
— Товарищи офицеры!
Старпом Пологов молчаливым жестом усадил всех на места, прошел к столу, но садиться не стал, дожидаясь командира, и когда тот появился в дверях, негромко произнес:
— Товарищи офицеры!
Все опять поднялись, командир быстро прошел к столу, кивнул, приглашая всех садиться, и тотчас же сказал:
