— Так чего же ты смеялся? — повторил Студеницын, как будто тоже пробуждаясь от дремы и с интересом разглядывая Паленова.
— От радости, товарищ капитан третьего ранга, — быстро сказал Паленов.
— Похвально, — сказал Студеницын и, поправив на голове фуражку, еще раз сказал: — Похвально.
А дядя Миша Крутов подсчитывал тем временем, сколько они сделают связок веников, сколько уместят в барказе и на сколько суббот их хватит, если выдавать на банный день не более десяти, и, придя к неутешительному выводу, что хватит их всего-навсего до Нового года, заметно опечалился и с неудовольствием подумал о Паленове со Студеницыным: «Чешут языки, как будто другого дела нету! Сидели бы себе да посапывали в две дырочки, а то чешут… Тьфу!»
Через полчаса дядя Миша Крутов, высмотрев крохотную бухту, направил в нее барказ, и скоро он, проскрипев днищем о песок, уткнулся в берег. Моторист заглушил двигатель, плеснула в берег шалая волна, которую притащил с собой барказ, и сразу стало так тихо, что в эту тишину невозможно было поверить. Да не может этого быть! Да разве бывает такая тишина? А потом зачирикали пичуги, одна, и другая, и третья, зашелестели листвой кусты, застрекотали кузнечики, и эта неправдоподобная тишина наполнилась голосами, шорохами, скрипами и бог весть еще какими звуками.
И пахло тут особо. С моря еще доносило рассолом. Но этот рассол уже был не крепкий, а словно бы разбавленный, разведенный иными запахами, и этих запахов было так много, что Паленов от неожиданности ошалел и, повалясь на траву, начал кувыркаться, восторженно, как жеребенок, выражая свою радость. Потом он снял ботинки и, осторожно ступая босыми ногами, боясь уколоться, прошелся туда и сюда; и вдруг ему показалось, что все эти забытые и теперь воскресшие запахи он ощутил ногами, как ощутил саму землю, хорошо прогретую солнцем и все-таки немного влажную в тени. И вместе с тем он почувствовал, как что-то полоснуло по сердцу, и этим чем-то могла быть только тоска; и сразу он увидел Горицы, и свое озеро, и дом, и бабушку, которой уже не было, и недалекий осинничек. И так ему захотелось туда, где у него уже никого не оставалось, и тем не менее где у него остались все близкие под деревянными крестами на их стареньком, обветшалом погосте.
«Домой! — закричало все его существо. — Домой! — Стараясь ни на кого не глядеть, он взял из барказа топор и, уже не остерегаясь, что может уколоться, пошел в кусты, поднялся на одну дюну, на другую и там нашел березку, стоявшую отдельно и всю высвеченную солнцем, как будто вырванную из хоровода, взялся левой рукой за тонкий ствол, отогнул его в сторону, занес было топор и, отбросив его в траву, отпустил березку и присел рядом. — Домой!»
В кустах уже стучали топоры и трещали сучья. Паленов поднялся, отыскал топор и пошел прочь от этой березки, которая все еще вздрагивала своей светлой листвой. Скоро он нашел березнячок, наметил глазом пять-шесть березок, на которых не было сережек, и начал рубить, уже не глядя на них и ни о чем не думая, потом собрал их все вместе, взвалил на плечо, засунул топор за пояс и пошел к барказу.
Дядя Миша Крутов уже подсекал у снесенных к берегу березок ветви, и по тому, как он это делал, Паленов понял, что дядя Миша умеет вязать веники. Поодаль от дяди Миши горел костер, над ним висел ведерный медный чайник, и моторист на газете резал хлеб, колбасу и сыр.
— Больше не ходи, — сказал дядя Миша. — Помоги тут мне.
Паленов, примеряясь, выбрал из вороха одну ветку, приставил другую и третью, сперва неловко, забыв как это делается, а потом руки сами вспомнили, и он, примостясь на корягу, прибитую к берегу водой, начал вязать веники один за другим. Дядя Миша Крутов, глянув в его сторону, только одобрительно кивнул, продолжая помахивать топором, из-под которого с тихим хрустом и шелестом отскакивали ветки. Казалось, дядя Миша целиком ушел в свое занятие, но он все видел и все слышал, при этом еще и думал, прикидывая и так и этак, и получалось, что если их задержат в карантине деньков на пять, а погода при этом постоит тихая, то он может запастись вениками на всю зиму, а к ним еще навязать и метел, которые на Севере зимой весьма пригодятся — сметать с надстроек и верхней палубы снег. А тем временем он услышал, что с залива задувает ветер, который уже прошелестел по маковкам ветел и упал на воду, услышал, как всполошились чайки — видимо, неподалеку прошел косяк салаки.
Из кустов вышел Студеницын, отмахиваясь от комаров фуражкой, блаженно улыбнулся.
— Что за чудо — лес, — сказал он, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно. — Правду кто-то сказал: храм природы.
— Это еще не лес, — возразил дядя Миша, — это подлесок. А лес-то отсюда километрах в пяти будет.
— Я, Михайло Михайлович, не конкретно об этом березняке речь веду. Походил тут, вспомнил кое-что, а вспомнив, и подумал, что хорошо море — слов нет, а выйду в отставку — и устроюсь где-нибудь на кордоне лесником.
Дядя Миша усмехнулся:
— Не устроитесь.
— Это почему же?
