— Собирайся, а там видно будет. Я заеду за тобой, — нарочито грубовато сказала Даша и повесила трубку, поняв, что обмануть Варьку, когда она уже, видимо, вся в Кронштадте, было бы нечестно. Но она поняла также, что ей самой-то ехать расхотелось. «А собственно, почему я должна срываться с места и мчаться сломя голову в общем-то неведомо куда? — подумала она, ожесточаясь на себя, а вместе с тем и на Варьку, которая теперь, наверное, уже собирает сумку. — Все-то я, наверное, придумала, и ничего-то, наверное, нет».
А потом позвонил старший писарь из хозяйства Крутова — Даша помнила его, такой серьезный опрятный парень, главный старшина — и с почтительной усмешкой сказал, что билеты и разрешения на разовую поездку в Кронштадт они найдут у дежурного коменданта вокзала.
— Вы правильно написали фамилию моей подруги — Веригина? — уточнила Даша.
— Да-да, — все с той же почтительной усмешкой в голосе промолвил главный старшина. — Я там пометил вашу фамилию, а ее вы вставите по представлении паспорта.
Делать было нечего, и надо было ехать. Даша потуже переплела косу, чтобы не мешалась на пароходе, сказала своим, что вернется только, видимо, завтра. Мать всполошилась:
— Отец знает?
— Родитель разрешил нам; выражаясь языком его устава: поднял «добро».
— Ох, Даша, смотри повнимательнее, — попросила мать.
Даша печально улыбнулась:
— Смотрю и так и этак, но, к сожалению, ничего пока не вижу.
— К сожалению, потом поздно бывает разглядывать.
— Это совет или предупреждение?
— Нет, просьба.
— Просьбы я привыкла уважать.
— Не просьбы уважай, а себя, тогда и просьбы сами уважутся.
Даша чмокнула мать в щеку, провела ладонью по ее волосам: «А ты у меня бываешь — ничего», подхватила сумку и выбежала на лестницу. Ей опять было легко и весело и опять хотелось в Кронштадт, бродить по его тихим, патриархальным улочкам, на которых застыл торжественно-пророческий девятнадцатый век.
С пропуском и билетами все уладилось быстро, хотя Даша и думала, что может произойти непредусмотренная осечка; но отлаженный механизм сработал надежно, и скоро они уже сидели в трехместной каюте, в которую к ним, кажется, никого не собирались подсаживать. Варя, к счастью, не знала, как это часто бывает, что поездка ее висела на волоске, наивно полагая, что все образовалось само собой, потому что муж ее флотский офицер. По тому же опять-таки счастливому неведению Варька полагала, что Веригин, сменив курсантскую робу на китель с заветными нашивками на рукавах, стал едва ли не небожителем, перед которым могут открыться любые ворота, а Веригину-то только для того, чтобы начали приотворяться некоторые двери, надлежало пройти еще весьма великий и нелегкий, тернистый путь. Но пусть Варька чего-то там не понимала в тонкостях и хитросплетениях житейской паутины, она в те минуты верила, что Веригин ее — бог, и была счастлива, что отважилась на первое в своей жизни морское путешествие, которое истинные моряки презрительно именуют трамвайным маршрутом.
Но пусть для кого-то это был трамвай, а залив до Вольного острова и даже чуть дальше — Маркизова лужа, для Вари он по всем статьям и периметрам являлся самым современным кораблем, пустившимся в плаванье не по какой-то там луже, а по неспокойному морю. По заливу в самом деле шла невысокая волна, и легонько покачивало, но волна сама по себе была столь мелкой и частой, что даже маленький пароходик не успевал кланяться каждой и только изредка падал носом в провальную яму между восьмой и девятой волнами, обдавая носовую часть палубы и стоявший на ней брашпиль, мириадами брызг, в которых тотчас же радугой загоралось солнце.
Даша хаживала этим курсом несчетное множество раз, ко всему привыкла и чувствовала себя хозяйкой, ей все здесь нравилось, поэтому хотелось, чтобы и Варе нравилось. Даша исподволь поглядывала на Варю, замечала, что большая вода словно бы поглотила ее: одно дело смотреть на нее с берега, когда под ногами земная твердь, и совсем другое — видеть ее с борта корабля. Все ощущается иначе, и эти новые ощущения как бы рождают особый угол зрения, человек как бы становится причастным к этой великой стихий, которая и растворяет его в себе, и сама растворяется в нем.
Они выбрали себе место в затишке, где хорошо пригревало солнце и не так чувствовался ветер. Варя, облокотясь на перила — на военном бы корабле сказали: на леера, впрочем, это все-таки были перила, а не леера, — положила лицо на ладони и, казалось, обо всем забыла, разглядывая изумленными глазами проворный и легкий бег волн, которым не было ни конца, ни начала. Они бежали из одной синевы, чтобы исчезнуть в другой, и бег этот был ритмично прост и однообразен, хотя любоваться им можно было, как подумалось Варе, вечность, чтобы понять, где же наконец простота переходит в величие, где величие оборачивается простотой. И вдруг она догадалась, что если бы она нашла эту границу, то все бы очарование тотчас же померкло и все стало бы на свои места.
— Варя, ты где? — спросила Даша.
— Кажется, тут… — не очень уверенно сказала Варя.
— А все-таки?
