— Какая же это история? — возразил Паленов. — Дядя-то Миша не история. Дядя-то Миша — легенда.
— Да-а…
А вскоре сыграли боевую тревогу. И Паленов с Веригиным полезли в башню, матрос задраил за ними дверь, и они уже не видели, как крейсер выходил на рейд и как дожидавшиеся его корабли охранения заняли место в походном ордере. Все шло точно по приказу, где рандеву были расписаны с точностью до минуты.
И опять, когда проходили Гогланд, Веригин словно бы беспричинно заволновался. Трудно поверить, чтобы можно чего-то панически остерегаться, но ведь остерегался же Веригин, хотя и пытался себя убедить, что все его страхи и опасения — чепуха и чистейшей воды мистика, но мистика там или не мистика, а вывалился же зимой, в старый Новый год, матрос его башни на этом же самом месте.
Крейсер сделал крутой поворот — как и тогда, подумал Веригин, — взял курс в открытое море, и скоро горбатый остров, ощетинившийся пиками елей, над которыми одиноко и скорбно возвышался Гогландский маяк, остался позади, а вместе с ним скрылся Финский залив с Кронштадтом и Ленинградом.
Веригин даже удивился, что подумал об этом спокойно. Он мучился дурью, как он теперь считал, пока Варька была просто Варькой. Он мучился и тогда, когда она стала его женой; и вся дурь эта тотчас же отлетела, как только он узнал, что она понесла. Это немного напоминало шахматную игру. Когда на доске было много фигур, он нервничал, не понимал, как все сложится, не видел комбинацию дальше двух ходов и не представлял, какие ходы последуют ответно, но с каждым ходом фигур оставалось все меньше, и чем меньше их было, тем проще становилась позиция; и наконец все стало на свое место, когда на доске остались только королева — Варька, значит, — и он, король. Как это сказал невольный свидетель их свадьбы, Константин Иоакинфович, бывший священник с «Пересвета» бывшего императорского флота? «Вот все как хорошо-то. Хорошо и благочестиво».
Ну благочестиво там не благочестиво — это вопрос пятый, но получилось на самом деле все хорошо. Веригин даже в мыслях не держал, что все так может хорошо получиться. У них даже нежданно-негаданно оказалась своя комната в Ленинграде. Пусть им как следует в ней пожить не пришлось, зато он теперь знает, что у них есть свой надежный угол. Правда, дело прошлое, та комната, которую они с Варькой снимали в старом балтийском городе за дюнами на улице Трех Аистов у милейшей и добрейшей Алевтины Павловны, ему была больше по душе. И дело совсем не в том, что она была лучше этой, ленинградской, их комнаты, она, может быть, в чем-то даже проигрывала, но там они были хозяева, даже истинная хозяйка Алевтина Павловна не могла их побеспокоить в их комнате, тут же он чувствовал себя птицей залетной. Но уж не до жиру, быть бы живу. Тем более что Варьке там, видимо, хорошо, а это в их теперешнем положении самое лучшее.
Сразу после Гогланда прошел слушок, что якобы предполагается заход в Таллин, и Веригин после некоторого колебания — черт, нельзя же верить каждому слуху — позвонил Самогорнову в башню.
— Мы никуда не собираемся заходить? — спросил он невесело.
— Нет, братец, никуда мы не собираемся заходить, — насмешливо ответил Самогорнов. — Так теперь все и пойдем прямо и прямо, пока не уткнемся штевнем в старую базу.
— Жаль… А я думал, в Таллин зайдем.
— За каким лядом тебе сдался Таллин?
Веригин засмущался, но все-таки сказал:
— Варя говорила, что там хороший детский трикотаж.
Самогорнов даже присвистнул в трубку:
— Ох, смотри, братец, доведут тебя все эти трикотажи до ручки!
Веригин начал оправдываться:
— Да я, понимаешь, к слову это. Черт дернул меня за язык!
— А черт никогда не дергает за язык, если человек этого в мыслях не держит.
Самогорнов там у себя повесил трубку. Веригин потомился для приличия минут пяток, повздыхал и прильнул к окуляру визира. По всем приметам, крейсер выходил на траверз Таллина, и, как обычно в этом квадрате, немного штормило, и крапал ленивый дождь, который опускался на воду, как старая, поредевшая завеса. Там, на воде, кажется, было промозгло и неуютно, а тут, в башне, тепло и сонно. Тихо жужжали приборы, которые на всякий случай находились под питанием, неторопливо беседовали матросы. И это жужжание, и милая беседа, казалось, пришли из другого мира, где все прочно и незыблемо, как в старом, хорошо обстроенном и давно обжитом доме.
И вдруг Веригину стало тоскливо и одиноко, он отпрянул от окуляров и только что не закричал: «Ау, Варька, где же ты?» В детстве, просыпаясь среди ночи, он звал так мать, но что-то, видимо, произошло с ним, если на то место, где незыблемо, как памятник, стояла мать, неожиданно встала Варька… «Ау, Варька!»
Он опять припал к окулярам. Прямо перед ним, изрытое синими волнами с белой, постоянно меняющейся окраской, сурово и заученно качалось море. Дождь уже перестал, и стрельнуло солнце, видимо из-за тучи, потому что лучи его были словно бы несмелые, выпущенные крадучись, но там, куда они падали, эти несмелые лучи, море веселело и волны, казалось, становились прозрачнее, наполняясь голубым светом.
