— Скажи-ка ты, — с уважением промолвил дядя Миша, относя это уважение не к белым ночам, а к самому Паленову, который уже видел их, а вот он, дядя Миша Крутов, главный боцман крейсера, прослуживший без малого четыре десятка лет, в те высокие широты не поднимался. — Скажи-ка ты, — для порядка повторил он и для порядка же уточнил: — А о Даше не сумлевайся. Есть у нее к тебе чувство — будет ждать, а нету — то и печалиться об ней на хрен! Парень ты видный, девок на твой век хватит.
— Хотел в Горицы съездить. Бабушкину могилку привести в порядок, дом подновить, если с ним что случилось.
— Съездим и в Горицы, — охотно согласился дядя Миша, хотя Паленов и ие приглашал его. — Мне тоже хочется с мужиками на завалинке посидеть, поговорить с ними, на балалайке поиграть. Ты ж знаешь, я играю на балалайке.
— Несерьезная музыка.
— Не скажи. В несерьезных руках так она и несерьезная, а если в серьезных, то лучшего инструменту и не придумаешь.
— Под балалайку частушки только и петь.
— Частушки, парень, дело тоже серьезное…
Жужжа, отошла в сторону броняшка — дверь открылась из башни, — и оттуда невидимый Веригин спросил:
— Паленов, это вы? Почему не в башне?
— Душно там, товарищ лейтенант, — повинился Паленов. — Да и орудия все равно на походных стопорах. А так-то чего сидеть?
— С кем это вы там?
— С мичманом Крутовым, Михаилом Михайловичем.
— Постою-ка и я с вами, — сказал Веригин и легонько спрыгнул на палубу. — Благодать, а в башне душно. — Он шумно потянул носом воздух, пахнущий тут полой водой и тонким ароматом недалеких лесов и луговин, и блаженно улыбнулся.
Дядя Миша Крутов насупился, почувствовав, что прелесть этой тихой и приятной ночи с приходом Веригина прошла, и ему сразу расхотелось и стоять, и говорить, потому что разговор между двумя — это одно дело, а разговор втроем — совсем другое. Понял это и Паленов, и Веригин, которому стало неудобно за свое вторжение, и, чтобы скрыть это чувство, он спросил:
— А вы что же, знаете друг друга?
— Земляки мы, — хрипло — когда ему что-то не нравилось, голос у него садился — ответил дядя Миша Крутов.
— Вот как! — заинтересовался Веригин. — В таком случае и я ваш земляк. Я из Старой Руссы буду.
— А я из Старой Ладоги, — сказал дядя Миша Крутов. — Это почитай рядом, если при хорошей воде да при хорошем поветре.
Это было все-таки не рядом, а если посмотреть на карту, то и совсем не рядом, но и Старая Ладога и Старая Русса, в том числе и Горицы, лежали на великом пути «из варяг в греки», и, следовательно, пращуры их могли хаживать друг к другу в гости.
— А я думаю, что-то мой старшина зачастил к вам?
— Не старшина еще, — смутясь, сказал Паленов.
— Не старшина, так будешь, — сурово поправил его дядя Миша.
Заря прогорела и начала на глазах тухнуть: сперва густо побагровела, потом подернулась сверху сизым пеплом, развалилась на отдельные угли, как головня, и померкла совсем. Звезд прибавилось, и они зароились гуще, даже стали как будто колючими. За башней неясно озарилось и раз, и другой, и третий; Веригин подумал, что это заиграли зарницы, и удивился вслух:
— А разве над морем бывают зарницы?
— Это не зарница… Это, должно быть, подходим к Шепелевскому маяку.
Они втроем выглянули из-за башни и сперва ничего не увидали, а потом разглядели впереди и чуть в стороне маяк, который до этого, казалось, прятался в темноту, а когда понял, что его приметили, тоже обнаружил себя сильным проблеском своей лампы. Считалось, что Шепелевский маяк — это порог, переступив который можно оказаться или дома, или в море. Все зависело от того, в какую сторону шел корабль.
— Теперь до Красной Горки рукой подать. Вам-то, нынешним, это рейд, а для нас после революции это уже было море… «Октябрина» с «Маратом» сюда на стрельбы ходили.
— Так лучше уж было бы палить прямо с Большого Кронштадтского рейда. — Веригину показалось забавным, что могучие дредноуты могли устраивать стрельбища едва ли не под носом самого стольного града Питера. — Или даже из Морского канала.
— И палили, — сказал хрипло дядя Миша Крутов.
— Так ведь стекла ж могли в городе повылететь.
— А там и вылетать уже было нечему.
— Это как же?
— А так вот. Корабли-то в блокаду на Неве стояли, так они и палили прямо от набережных. — Дядя Миша помолчал. — Корабли-то мы сберегли, и пушки с боезапасом сохранились. А моря не было. Профуфукали мы море-то, — сказал он то ли с обидой, то ли с досадой, а вернее, с досадной обидой. — «Марат», тот совсем ходу лишился. Привязали его к берегу, он и садил из своих двенадцатидюймовых. Но какая война-то была?
— Да-а…
— А потом и море отвоевали, и кораблей, видишь, — он потопал ногой по палубе, — понастроили. Людей не возворотишь, а остальное все можно возвернуть.
— Да-а…
— Пойду я, — сказал дядя Миша Крутов. — Все равно сейчас тревогу играть будут. Выходим на Красногорский рейд. — Он подождал, не скажут ли ему что Веригин с Паленовым, но те не нашлись что сказать, и дядя Миша Крутов, ссутулясь и привычно косолапя, побрел к себе на корму.
— Вот ведь, — сказал негромко Веригин, — живая, так сказать, история.
