— Я в самом деле и тут, и где-то там. О чем-то подумала, но о чем — убей не припомню. — Варя действительно забыла, о чем только что думала. — Помню, что я словно бы к чему-то прикоснулась кончиками пальцев. — Она даже посучила пальцами, так сильно было ощущение физического прикосновения к чему-то. — Но вот к чему?.. — Она подумала. — Я, кажется, начинаю понимать моряков. Их страсть, их темперамент, их тягу к возвышенному.
— Но, Варя, это еще не море.
— Для тебя не море, потому что ты тут родилась и выросла и все знаешь, а для меня — море. Раньше-то я его видела только с берега, а на берегу оно совсем ведь другое. Ручное, что ли…
Варя замолчала, и Даша внимательно посмотрела на нее и, помолчав, сказала:
— А знаешь, я тебе завидую. Не тому завидую, что ты мужняя жена и скоро станешь матерью. Это добро у меня тоже будет. Завидую тебе, что ты удивляешься и открываешь для себя мир там, где я его давно уже открыла. Ты знаешь, море не только прекрасно, оно еще и коварно.
— Даша, это неправда, — тихо возразила Варя. — Прекрасное не может быть коварным.
— Тебе бы расти в оранжерее и питаться, как божьим пчелкам, цветочным нектаром. Только где те оранжереи-то?
— Я не хочу никаких оранжерей. Я богата тем, что у меня есть. Богаче меня уже невозможно быть.
— Тогда поделись, что ли…
— Моим богатством нельзя делиться. Мое богатство — любить самой и быть любимой… И не надо мне никакого нектара, и оранжерей не надо. Пустое это.
— Любить вообще? — с интересом спросила Даша.
— Конечно же нет! Вообще любви не бывает. Если человек любит сразу двух, то, значит, он никого не любит. Он придумывает свою любовь, а не любит.
— Знаешь, мать, убедительно, и не в бровь, а прямо в глаз. Я ведь, кажется, тоже придумываю для себя любовь.
— Тогда зачем же мы едем?
— Затем, — повторила Даша, — чтобы придумать эту любовь.
Варя отодвинулась от перил, сняла с них руки, положила их на колени, едва приметно, словно отвечая своим тайным мыслям, покивала головой и только тогда промолвила:
— Но ведь это страшно.
— А если позади пусто и впереди пусто, тогда скажи, что страшнее — пустота эта или придуманная любовь?
— Все страшно, — сказала Варя и опять покачала головой. — Но я тебе не верю. Слышишь, Даша, не верю!
— Я тоже иногда не верю себе, — призналась Даша. — А иногда верю. И, когда верю, тогда мне становится не по себе.
А пароходик тем временем вошел под сень острова, ветер убился и совсем затих, вода тут была ровная, будто устланная клеенкой, которая, кажется, была еще клейкой и от которой должно было пахнуть, но почему-то не пахло. Даша привычно оглядела балкон дебаркадера и увидела Михеича, который стоял в сторонке от нарядной толпы, курил и тоже высматривал Дашу. По тому, что Михеич терпеливо и почти безразлично стоял в стороне, и по-тому, что он не бросился на борт парохода, а стал ждать, когда схлынет толпа, и еще по чему-то такому, чему Даша даже не искала объяснения, она поняла, что тут, в Кронштадте, что-то случилось, и почувствовала, как у нее болезненно сжалось и заныло сердце. И вдруг подумала: «Господи, да его будто кто-то побил!» И, жалеючи его, она схватила Варю за руку, начала протискиваться на сходню. Михеич принял у них сумки. Даша погладила его по щеке и чмокнула в висок.
— Что случилось? — спросила она, все еще думая, что у патриарха несчастье.
Михеич склонил голову, выпростав из тугого стоячего воротника истончившуюся, морщинистую шею:
— Секи голову, Даша, виноват.
— Да что случилось-то? — спросила Даша во второй раз.
— Ушли, — сказал Михеич. — В ночь ушли. Рука не поднялась подать телеграмму. Осиротел ведь я, Даша, совсем осиротел.
— Ну полно тебе казниться, — сказала Даша, опять гладя Михеича по щеке. — Вот мы приехали, все тебе повеселее будет. А это Варя. У нее муж тоже на крейсере. — Она поперхнулась и быстро спросила: — Ничего не наказывали… — она помедлила, — наши-то?
— Ничего, Даша. Они и сами не знали, что уйдут. Они ж тут в карантине просидели с неделю, а потом я к ним и пошел. Обоих видел. Насчет Питера сразу было видно, что ничего не получится, а ко мне-то оба собирались быть. А вчера пошел в Петровскую гавань, думаю, оказия какая будет к ним, а их уже, голубчиков, и след простыл.
— А куда они все-таки ушли?
— Слыхать, Даша, на Севера́.
— Вот, Варя, — Даша обернулась к ней, — а ты не верила в коварство моря.
И Варя, молчавшая во все время их разговора и не мешавшая им, упрямо возразила:
— Нет, Даша, это коварство людей, которые заранее не сообщают о походе. А море тут ни при чем.
— Военная тайна, — глубокомысленно заметил Михеич и, поставив сумки наземь, приложил палец к губам.
— Что ж, Михеич, — не слушая их, сказала Даша, — веди нас в свою келью, а завтра мы решим, что нам делать.
Михеич пошел вперед, а Даша с Варей отстали, и Варя, словно бы пугаясь новой обстановки, все тем же, что и на пароходе, тихим голосом сказала:
— А может, Даша, это и хорошо для тебя, что они ушли.
— Не понимаю, Варвара, растолкуй.
— Ну как тебе сказать? — Варя помедлила. — Он же все-таки намного старше тебя.
Даша не сразу поняла, о ком говорит Варя, и машинально спросила:
