За столом заулыбались, радуясь отдушине, которая появилась в их серьезном разговоре, и Румянцев, нахмурясь, побарабанил пальцами по столешнице.
— Полно вам, — нехотя заметил он. — Незачем попусту придираться к словам. Видимо или действительно — суть не в этом, а в том, что Большой Бельт весьма узкий пролив и мы проследуем по нему как на параде.
— Ну вот видите! — подхватил Иконников. — Парад не парад, но показать себя мы должны с лучшей стороны. Организованность и порядок всегда отличали наш флот. Это надо напомнить личному составу, чтобы люди не только чтили, но и уважали традиции. А то ведь у нас забудутся, еще и в синей робе на палубу выскочат. А это куда как некрасиво.
— Кстати, правильное замечание. — Румянцев поглядел в сторону Пологова. — Я думаю, что на время перехода через проливы неплохо будет объявить форму одежды номер два.
— Есть, — сказал Пологов, который сразу оценил дельность предложения, живо представив себе, что корабль примет при всей своей суровости праздничный вид.
«Блажь все это», — подумал дядя Миша Крутов и выразительно клюнул носом.
— И еще, — терпеливо выждав, пока командир со старпомом придавали его мысли некую законченность с точки зрения корабельного правопорядка, сказал Иконников, — прошу обратить особое внимание на сохранение военной тайны личным составом до похода и в особенности на походе.
— До похода — понятно, а на походе как это сделать? — спросил стармех, и все посмотрели на Иконникова, как бы желая получить от него разъяснения, как это можно разгласить или не разгласить военную тайну, когда крейсера пойдут на виду у всей Европы.
Иконников погасил усмешку в уголках своих крупных губ, только морщинки чуть засветились и почернели, он посмотрел сперва на стармеха, потом на Пологова, который со скучающим видом подергивал свои висячие усы и от которого Иконников поджидал нового подвоха, но, когда те промолчали, сказал сам:
— Это все очень просто. Неряшливо оброненная за борт служебная записка, письмо, страничка из дневника, многотиражка. Ну мало ли еще что…
— Поставьте на юте обрез и велите все бумажки туда кидать и там их жгите, — проворчал дядя Миша Крутов. — Вот и все разъяснения.
— Резонно, — пожевав губами, согласился Иконников, но тут же поправился: — Резонно-то резонно, только резон-то всякий бывает… Не исключены провокации, поэтому уже сейчас надо готовить личный состав к выдержке и самообладанию. Может ничего не быть, но может и быть. Так лучше возьмем за исходное второе и будем готовиться к худшему. Думаю, что об этом следует весьма обстоятельно поговорить на политзанятиях.
Румянцев молча покивал головой, дождался, когда Иконников сядет, и только тогда предложил:
— А засим предлагаю по стакану чаю. Желающих уйти по делам задерживать не смею.
Желающих не нашлось, и скоро вестовой Кондратьев обнес всех чаем, в просторной командирской каюте тонко запахло далеким Цейлоном — Румянцев пил только цейлонский, реже китайский, чай, — угрюмоватая озабоченность с лиц сошла, и в салоне не то чтобы посвежело, но стало попроще и подомовитее, что ли.
— Помнишь, как нас трепануло тогда на «Комсомольце»? — обратился к стармеху Румянцев.
— В Северном море, кажется, — охотно отозвался стармех. — В машинном отделении тогда вода все паёлы залила.
— Я тоже помню, — тихо сказал Иконников.
Все повернулись к нему, и Румянцев озадаченно спросил:
— А разве курсанты политучилища тогда тоже шли?
— Этого я не знаю, — промолвил Иконников. — Я тогда в топке шуровал. Так мне не до того было, кто там шел, кто не шел. А на проливы бегал смотреть. Помню, выскочил в рабочем платье, так меня по кумполу — и снова к топке. — Он невесело улыбнулся.
— Что же ты раньше-то не говорил об этом?
— Случая не было. — Иконников помешал ложечкой в стакане. — А все-таки прекрасное тогда время было. Шли на старой калоше, а всем казалось, что покоряем вселенную. Тогда ведь так и пели:
— Да-а, — сказал Румянцев и повторил: — Да-а… Впрочем, не пройди тогда мы на старой калоше, сегодня не пришлось бы идти и на этих крейсерах.
— Да-а, — сказал вслед за ним и Иконников.
