В этот час крейсера обычно выходили в море, и плавания эти, повторяясь изо дня в день, порядком уже надоели, тем более что основная нагрузка падала на рулевых, сигнальщиков, радиометристов, гидроакустиков, разумеется, на команды и дивизионы электромеханической боевой части, для которой учения — работа и неучения — тоже работа; прочие же боевые части и службы в деле почти не участвовали и понемногу изнывали от скуки и однообразия.
Обычно тренировки на матчасти повторялись три раза в день, в перерывах же, которые составляли большее время, матросы занимались по хозяйству или разносили буксирные концы, намотанные на барбет — неподвижную броню первой и четвертой башен. Качало легонько, волны едва забрасывали брызги на палубу, только изредка набегавший девятый вал поднимал свой гребень до самого фальшборта и крепко бил по щиколоткам зазевавшегося матроса, и матрос с молчаливого согласия Самогорнова или Веригина — в зависимости от того, с какой он был башни, — снимал ботинки и, пока они сушились, бегал по палубе босиком, и на лице его было тогда написано такое блаженство, что Самогорнов или Веригин, глядя на него, испытывали зависть — им-то самим это уже было непозволительно — и старались не нарушать этой милой забавы. Когда же мичман Медовиков, заметив, что в башне появилось слишком много босых и мокрых матросов, хотел уже было прикрикнуть на них, дескать, что же это вы, такие-сякие-немазаные, выкаблучиваете, ведь не на барже же находитесь, Веригин придержал его за рукав:
— Ах, Медовиков, оставь их!
— Как можно, Андрей Степанович? — возразил Медовиков. — Этак они совсем забудут, где находятся. Этого нельзя позволить.
— Да почему же, Медовиков?
— А все потому, что служба… На службе матрос должен быть сухой, иначе какая ж тогда служба? — Медовиков помолчал и пожал плечами. — Мокрому на службе делать нечего.
— Поэтому он и должен обсушиться.
— Неправда, Андрей Степаныч, — опять хотя и вежливо, но все-таки довольно твердо возразил Медовиков. — Он не обсушиться, матрос-то, должен, а под воду не имеет права попадать. Сухим он обязан оставаться, тогда он матрос, а не мокрая курица.
— Мы же, Медовиков, стреляли с этими мокрыми курицами, и, кажется, не так уж плохо стреляли, а, Медовиков?
— Стрелять-то они умеют, — согласился Медовиков. — И баловаться тоже.
— А я бы тоже пробежал сейчас босиком по палубе, — позавидовал матросам Веригин.
«Оно и верно — беги, — подумал Медовиков, — можешь еще и штаны снять. Все комдиву с командиром БЧ пороть сподручнее будет… — Он помедлил и мысленно усмехнулся: — Тоже мне артиллерист», — но вслух-то сказал опять-таки вежливо и даже с отеческим укором:
— Нельзя нам это делать, Андрей Степаныч. Мы хоть и маленькие командиры, а все — отцы, а отцам-командирам много чего такого не положено, что матросам сходит с рук.
К ним подошел Самогорнов, в фуражке, в рабочем кителе и — босиком. Веригин с Медовиковым с интересом посмотрели на него, переглянулись между собой, как бы говоря: «Видишь?» — «Вижу, а толку-то?» Самогорнов перехватил их взгляд и улыбнулся.
— Ноги совсем ни к черту стали, — сказал он, — летом воздуха не видят, зимой преют.
— А Медовиков говорит — не положено.
— Не положено только простоволосому ходить.
— Это почему же? — спросил Веригин.
— Да потому, братец, — сказал Самогорнов, обращаясь к Веригину, но имея в виду и Медовикова, — что к пустой голове руку не прикладывают, а если руку не приложишь, то как честь отдашь? Вот дело-то какое.
Медовиков не понял, что имел в виду Самогорнов, говоря о пустой голове, к которой-де руку не прикладывают, но догадался, что тут был некий смысл, не слишком приятный для него, Медовикова, и на всякий случай обиделся, но виду все-таки не показал, решив, что с этим всегда успеется. Самогорнова он уважал, тем более давно уже поговаривали, что его прочат в комдивы, а с этим шутки плохи. Назначат комдивом, мало ли что взбредет в его лобастую голову, такую аттестацию даст — век потом от нее не избавишься. Нет уж, ну ее к богу в рай, эту самую обиду, лучше уж без нее, это как-то спокойнее.
— К пустой голове рук не прикладывают — это уж точно, — неожиданно согласился Медовиков.
Веригин усмехнулся: «Ну, Медовиков, ну, Медовиков!» — но сделал вид, что ничего не понял: «Ах, да о чем печалиться!» — и словно бы между прочим сказал:
— А вон туча какая занимается. Черт-те что — ведь гроза будет! Медовиков, распорядитесь, чтобы матросы шмотки свои собрали.
Медовиков лихо так блеснул глазами, дескать, как вы там ни хорохорились, а вышло-то по-моему, и пошел, покрикивая:
— А ну, архаровцы, живей, живей!..
И «архаровцы», они же матросы и старшины, поняв, что защиты от командиров башни ждать больше нечего, начали поспешно приводить себя в божеский вид, именуемый рабочей формой, установленной для надводных кораблей.
— Скучно, братец, — сказал Самогорнов. — И дела не делаем, и от дела не бегаем. — И попенял Веригину: — А ты тоже, гусь хороший, помнится, после свадьбы обещал познакомить с батюшкой, а не знакомишь.
