Стало обычным, что после завтрака оба крейсера уходили в море отрабатывать задачи совместного плавания и ближе к вечеру возвращались в базу, становились на бочку, скатывали палубу, и сразу после вечернего чая на обоих крейсерах крутили фильмы. На корме возле флагштока устанавливали проектор, экран привязывали к орудиям четвертой башни, орудия те вертикальные наводчики задирали градусов на семьдесят; каждый бачок — все отделения на корабле расписывались по бачкам, поэтому иногда их так и звали: бачок номер такой-то, — приходил со своей банкой-скамейкой, если бачок был большой, то приносили две банки, и спустя минут пятнадцать после объявления вахтенного офицера: «Команде кино смотреть» ют высвечивался десятками красноватых огоньков — во время фильма разрешалось курить. Опоздавшие, которым, как правило, мест не доставалось, смотрели фильм с обратной стороны, залезая на ростры, и весельчаки утверждали, что смотреть картину с обратной стороны намного занятнее, чем обычно.
А утром снова игралась боевая тревога, и оба крейсера важно проходили ворота гавани, осторожно следовали узким длинным фарватером, по сторонам которого шли каменистые банки-отмели — на этих банках было много погнуто гребных винтов, — и расходились в разные стороны, чтобы, скажем, ближе к обеду сойтись на рандеву.
Крейсера тогда выстраивались в кильватер и, следуя один за другим на расстоянии полукабельтова — метров около ста, резко сбрасывали обороты валов, ложились в дрейф, делали крутые повороты, словом, имитировали переход через узкие проливы, в которых могло случиться всякое.
Обычно флагманом шел Румянцев, как это и предполагалось в предстоящем походе. В первые дни корабли держались на почтительном расстоянии один от другого, потому что ходить в паре крейсерам раньше практически не приходилось, а если их иногда и сопровождали корабли, то те корабли были младшие по рангу и обязательно выполняли команду и распоряжение, которые поступали к ним с флагмана. Рулевые, вахтенные офицеры, да и сам командир крейсера со своим старшим помощником в известной степени привыкли к тому, что не они, а другие корабли были обязаны следить за тем, кто какие эволюции производит, чтобы не упустить момента и сделать то же самое. Они обязаны были поддерживать общий порядок, а в случае надобности сделать кому-то внушение, дескать, не балуй, малый, вот вам наше неудовольствие. Теперь же, меняясь местами, командир, и вахтенный офицер, и штурман, и рулевые, но в большей мере сигнальщики должны были неотступно следить за движением флагмана, в данном случае — головного корабля, чтобы незамедлительно повторить любое его изменение в курсе. Обычно каждый поворот — право и лево руля — или даже небольшое отклонение от заданного курса — право и лево помалу — упреждались поднятием на рее флага, соответствующего по международному своду сигналов той или иной эволюции, и командир второго крейсера вместе со своими рулевыми, вахтенным офицером и штурманами должны были тотчас же повторить эту эволюцию или же принять свое решение, которое соответствовало бы безопасности плавания.
Дело-то это, в общем, не такое уж и сложное, чтобы гробить на него свои силы, тем более что подобное автономное плавание в узкостях может никогда и не повториться, но повторится или не повторится, сложное или не сложное — это уже гадание на кофейной гуще, а мореплавание, хотя и сопряжено со стихией, которой, как говорится, законы не писаны, тем не менее наука тонкая и весьма точная. В этом смысле его можно сравнить только с землепашеством.
Погода в тот год на Балтике в начале июля стояла божественная; дни, следуя привычной чередой, словно бы повторяли друг друга. Утром, еще до восхода солнца, вызревая, падала крупная мохнатая роса, и леера, палуба, кнехты, утки — двурогие планки для временного крепления снастей, вентиляционные грибки покрывались влажным серебром, которое тускло светилось и казалось тяжелым. Море было спокойное, едва перекатывались округлые, почти неприметные волны. Вдали они были синими, вблизи голубыми и даже зеленоватыми, возле же самого борта опять синели и синими же уходили на дно. На самом же горизонте постоянно шевелились и вспыхивали бурунчики, и сама линия, столь явственно строгая при ясной погоде, напоминала кромку покрывала, под которым кто-то шевелился.
Едва из-под этого покрывала выкатывалось солнце, вода начинала куриться, на горизонте темнело и с моря наплывал густой туман. Казалось, что погода неожиданно испортилась, и за стенкой гавани на фарватере уныло и грустно вскрикивал буй, предупреждая корабли об опасности. Но спустя полчаса туман редел, рвался на клочья, прибивался к воде, и опять все озарялось, задувал легкий ветер, сметая последние клочья за горизонт, вода сплошь становилась синей, и по ней шли белые барашки.
