— Пардон, — возразил Веригин, — с отцом благочинным бывшим, братец, бывшего крейсера «Пересвет» бывшего императорского флота.
— Разумеется, братец. Бывшее — это хорошо.
— А знаешь, — предложил Веригин, — если сегодня вернемся пораньше, сразу и закатимся к Алевтине Павловне. Варя ей кой-чего прислала, так есть повод зайти.
Горизонт синел все гуще и словно бы начал приближаться к кораблю, сильнее запахло сырой солью, хотя небо над головой еще было чистое и свежее, солнце изливалось щедро, и волны, подставляя этой щедрости свои бока, казались зеленоватыми. За башней не было ветра, который крейсер нагонял на себя, только изредка запахивало из-под нижней брони башни, как из-под застрехи, и эти редкие дуновения весьма напоминали сонную сельскую улицу в преддверии близкой, но еще и далекой грозы.
Щурясь на солнце, словно бы нежась, как кот на завалинке, Самогорнов замолчал; замолчал и Веригин, хотя его и подмывало спросить, с чего бы это Самогорнов так неласково обошелся с Медовиковым. Но спрашивать Веригину казалось неудобным, он ждал, не начнет ли Самогорнов разговор первым, но тот не спешил, все щурился и щурился на солнце, и тогда Веригину надоела эта нудная светскость, когда спрашивать считается бестактным, и он спросил грубовато, пряча за этой грубоватостью свое наивное любопытство:
— Что это ты так моего Медовикова по заднему месту похлопал?
— Каждый сверчок должен знать свой шесток.
— Когда-то ты этого сверчка называл нашим университетом.
— А я и теперь называю. Только в этих университетах нам с тобой долго задерживаться нельзя. Для нас с тобой каждая должностная ступенька — университет, а Медовиков уже достиг своей цели. Ты приглядись к нему повнимательнее. У него ведь вокруг головы нимб уже воссиял.
— Хочешь сказать, что он изжил самого себя?
— Не хочу я этого сказать. Не изжил себя Медовиков и, слава богу, никогда не изживет. Но величия своего достиг и, если хочешь, стал как межевой идол — с места не стронешь.
Веригин посмеялся:
— Столп общества…
— Нет, братец, краеугольный камень флотского мироздания.
По небу пошла серая мгла, и в этой мгле солнце, потеряв свои лучи, тотчас же потускнело, утратило свою яркость, стало мертвенно-матовым. По воде промчался вихрь, разбросав после себя иссиня-черную рябь, и там, где он бежал, долго еще оставался ровный, похожий на заброшенный проселок след, упершийся одним своим концом в небо; потом побежал другой вихрь и третий. Море стало наполняться шумом и грохотом, все краски померкли, вода потемнела и закудрявилась белыми барашками. Ударил ветер, резко накренив крейсер, и задул ровно и монотонно, подгоняемый иногда сильными порывами. В отдалении сверкнуло, и послышался глухой гром, как будто кто-то зарычал спросонья.
Крейсер опять сильно покачнулся и потом уже начал качаться размеренно, как большой маятник, неведомо к чему прикрепленный. На горизонте означился другой крейсер, и там на сигнальном мостике быстро-быстро замигал прожектор — тамошний сигнальщик что-то писал, — Веригин напрягся и прочел вслух:
— Прошу разрешения занять место в ордере.
Они оба — Веригин и Самогорнов — подняли голову, пытаясь прочесть, что же ответит Румянцев, но от первой башни сигнальный мостик не был виден, и они опять обратились к тому крейсеру, прочли:
— Добро. Все понял. Следую в базу.
Сложив губы трубочкой, Самогорнов удивленно и почти беззвучно посвистел.
— Братец, дело, кажется, пахнет керосином.
— Что такое?
— А то, братец, что, если разразится шторм, нам в гавань не попасть — ворота слишком узки, а фарватерный канал слишком длинный. Видишь, как они спешно полапотали? Они, наверное, успеют проскочить, а мы — вряд ли.
А на мостике старпом Пологов, не решаясь сказать о том же самом командиру, позвонил в пост живучести и тихо спросил стармеха:
— Сколько у тебя топлива, котловой и питьевой воды?
— Котловая вода, топливо есть, а питьевую сегодня примем, — беспечно сказал стармех. — Я заказал водолей.
— Сегодня ты ни хрена не примешь! — сердито заметил Пологов.
— А-а, — только и сказал стармех у себя там, в посту живучести, и невольно потянул руку, чтобы поскрести в затылке, но вовремя спохватился, сделал вид, что воротничок кителя трет, и начал пальцем поправлять его.
А тут, на мостике, старпом Пологов поманил пальцем рассыльного вахтенного офицера и грозным шепотом приказал ему:
— Разыщите мне интенданта. Быстро.
Рассыльный так же бесшумно скатился по трапу, будто и не было его, и Пологов посмотрел на командира, пытаясь понять, почувствовал ли командир его тревогу. И если почувствовал, то не счел ли ее ненужной слабостью, столь пагубной для моряка, в особенности если моряк находится при солидной должности? Командир стоял рядом с рулевым, уставясь в лобовой иллюминатор, за которым клубилась аспидная туча, все время обнажавшая свои молочные края. Казалось, он ничего не заметил и ничего не слышал, но когда появился начальник интендантской службы — корабельный интендант, живо обернулся и прежде, чем спросил Пологов, спросил сам:
— Что у нас с продуктами?
Интендант не понял вопроса.
