— Так точно.
— Михаил Михайлович и вы, — Румянцев кивнул Пологову, — давайте спустимся на полубак, посмотрим, что там с якорями.
Румянцев застегнул реглан, нахлобучил поплотнее фуражку, потянул на себя дверь, и она распахнулась, чмокнув так, как будто из бутылки шампанского вылетела пробка. Румянцев, немного наклонясь, вышел на крыло мостика, за ним, тоже застегнув реглан и нахлобучив фуражку, последовали старпом Пологов и главный боцман Крутов; все трое постояли, приглядываясь к серой колеблющейся полумгле.
Корабль качало сильно, но теперь эта качка словно бы упорядочилась, и не все волны, а только некоторые из них забрасывали на палубу свои гривастые гребни. Иногда размах у волн был настолько широкий, что брызги и пена долетали на крыло ходового мостика.
— Что, Михаил Михайлович, будто устоялся ветер-то? — прокричал Румянцев, боясь, что за шумом ветра и сыпучим грохотом волн дядя Миша Крутов не расслышит его, но дядя Миша не только расслышал, но и понял, что помимо основного смысла в вопросе командира был и другой, и этот-то другой как раз и являлся главным, и его он истолковал примерно так: а что, не развиднеет ли к утру и не установится ли погода?
— Не! — тоже громко закричал дядя Миша. — Этот ветер грозу нагнал. Он вместе с ней и уйдет, и его другой сменит. Так тот надолго, дня на три-четыре.
На палубе было совсем мерзко, вода хотя и не сильно, но все время била по ногам, и Румянцев пожалел, что не обул сапоги. От первой башни отделился человек и негромко доложил:
— Лейтенант Веригин.
— Как самочувствие команды?
— Нормальное, товарищ командир.
— Паленов где?
— В лазарете.
— Передайте ему мою благодарность. Пусть скорее возвращается в строй. Много у вас таких?
— Все, товарищ командир.
Румянцев усмехнулся:
— Не хвастайте, Веригин, не хвастайте… Как якоря?
— Прошу разрешения наложить стопора.
— Как, Михаил Михайлович? — Румянцев наконец обернулся к Пологову с Крутовым.
— Маленько погодим… Ветер еще не устоялся.
Румянцев шагнул за башню, но его тотчас же придержал за рукав Веригин и, конфузясь, предупредил:
— Там опасно, товарищ командир. Волна все еще гуляет.
— Ничего, ничего, я отсюда посмотрю.
Сквозь шум, посвисты, шорохи и грохоты Румянцев явственно различал, как якорь-цепь громыхает о палубу, словно методично бьет молотом по наковальне; ему даже минутой показалось, что это его самого дубасят по затылку.
— Может, все-таки наложить стопора?
— Погодим маненько… Сдается мне, что нас потихоньку тянет.
— Я не вижу этого, — вмешался старпом Пологов, которому тоже стало не по себе от тех тяжких ударов металла о металл.
— А видеть-то и не надо. Надо чувствовать. — Дядя Миша Крутов еще там, на мостике, чутким своим ухом уловил эти удары, тогда же и поморщился и все-таки решил повременить со стопорами.
Румянцев молча повернулся и быстро зашагал в корму, но далеко отойти не успел — крейсер вздрогнул, еще раз вздрогнул и опять закачался размеренно.
— В чем дело? — крикнул Румянцев из темноты.
Дядя Миша предостерегающе поднял руку:
— Кажется, зацепились. — Он прислушался. — Так и есть, зацепились. Прошу разрешения наложить стопора.
Румянцев вернулся, тоже прислушался и помолчал. Шумы и грохоты были прежние, и по-прежнему ветер налетал порывами, забрасывая на палубу охапки — именно охапки! — воды, но что-то вдруг произошло, и это что-то было обнадеживающее.
— Добро…
Пологов ушел к себе, а Румянцев с Крутовым вернулись на мостик, присели на стулья, услужливо подставленные вахтенными рулевыми, и блаженно закурили.
— Ну и погодка, — сказал дядя Миша Крутов.
— Не говори. Бывает хуже, да редко. Вот тебе и Балтика.
— Балтика, она ведь тоже разная бывает. С Балтики-то почитай весь наш флот и начался.
— Жаль уходить?
— Жалко, — сожалел дядя Миша. — Тут вся жизнь, а там, кто ведает, как пойдет служба…
Вестовой Кондратьев принес им чаю и сухарей, командиру особо — сапоги и сухие носки с портянками. Румянцев переобулся, налил чаю Крутову и себе, они молча выпили по одному стакану и по второму, стало тепло и словно бы потише. Крутов почувствовал, что его повело в сон, и попросился:
— Схожу-ка на бак, гляну, что там да как.
— Сходи, а я тут подремлю. Вялость напала.
Дядя Миша ушел и долго стоял на ветру, казалось, прислушивался, даже прикладывал ладонь к уху, но ничего не слышал. «А может, на самом деле зря согласился? — подумал он. — Зря, может, а? А может, и не зря. Может, так и надо. Вот уж точно, никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь».
