— Это точно, меняется, — Цыбин задумчиво потер колено. — Так кого видел?
— Площадку о двух лошадях. Одна — ну вот помнишь мою Ласточку? Одно лицо. Только…
Описание лошадей заняло, кажется, час. Антонов описывал каждую стать двух, как поняла Арина, довольно немолодых и не слишком породистых кобыл, как будто рассказывал то ли о киноактрисах, то ли о любимых женщинах. Цыбин со знанием дела уточнял, спорил, переспрашивал. Даже Шорин влез с каким-то замечанием. Постепенно они перешли на обсуждение «лошадей вообще» — у каждого из троих оказались свои пристрастия, свои представления о красоте и уме этих животных.
Арина деликатно кашлянула.
— Савелий Дмитриевич, не могли бы вы… — начала она.
— Что ни говори, а лошадь должна одну руку знать. Если она, как девка портовая, под кого угодно готова… — начал в то же самое время Шорин.
И спор снова разгорелся.
— Савелий Дмитриевич! — снова начала Арина, склонившись к уху Антонова.
— Ну раздерешь ты ему рот, и что? — кипятился Цыбин у другого уха. Арина выпрямилась.
— Моня! — она почти дернула Цыбина за плечо. — Неплохо бы не только про лошадок, но и про человека, ими правившего, спросить…
Цыбин посмотрел на нее мутно, как будто бы она его разбудила.
— О! Точно! А скажи мне, Антонов, кто правил той площадкой?
— Какой?
— Ну, в которую были запряжены… — Цыбин, даже не сверяясь с блокнотом, повторил описание лошадей со всеми подробностями.
— А-а-а-а-а. Ну, мужик.
— А подробнее? Как выглядел, во что одет был?
— Ну, одет… Ну да, был одет, — задумчиво протянул Антонов.
— Не голый? Уже хорошо! А лицо?
— Было лицо.
— Совсем здорово! И какое же?
— Ну такое, обычное…
— Как у меня? Как у него? Как у тебя? На кого похож?
— Ну, я не смотрел особо… Кажется, на этого похож, как его, Меркурьева, который Тучу играл.
— Понял тебя, спасибо. Ладно, пойдем мы, но адресок твой я знаю, так что не отвертишься — зайду выпить.
— А заходи. Я один живу, никому не помешаем, — и добавил шепотом: — Только без этого своего.
Ангел вернулся задумчивый. Лошадей по описанию он нашел быстро — они числились за пожарной командой. Только вот незадача — были выкрадены оттуда в день ограбления склада.
— Еще и наорали на меня, мол, заявление написали, а я его даже не прочел, — надул губы Ангел.
— Так, — Цыбин вдруг стал серьезен и, кажется, даже вырос и раздался в плечах. — Иосиф, соберите, пожалуйста, в Особом отделе всех рябчиков, кто не очень занят прямо сейчас.
Арине нечего было делать на этом собрании, но образ Мони-полководца завораживал, она тихонько пробралась в Особый отдел и пристроилась на табуреточке возле Ликиного стола.
Моня склонился над картой. Выглядел — хоть картину пиши маслом. Жалко, карта была не мира, и даже не Советского Союза, а всего лишь подробный план Левантии.
Рябчики опасливо жались в углу напротив. Моня решительно провел три ломаные линии.
— От конюшни пожарной команды до двора, где лошадей видел свидетель, можно добраться тремя путями. Можно по Офицерской до Мастерской, а оттуда вот сюда, налево, — Моня показал на первую нарисованную линию, — значит, их могли видеть из окон пятнадцатого дома, из окон двадцатого и, возможно, двадцать восьмого. Это понятно?
Рябчики закивали и замычали.
— Ты, ты и ты, — Моня показал кончиком карандаша на троих рябчиков, оказавшихся в первом ряду, — обойдете указанные дома, найдите свидетеля, который видел, кто управлял лошадьми, — и сможет описать. Словесный портрет составить сумеете?
— Я даже нарисовать смогу! — пропищал худенький длинношеий рябчик из заднего ряда.
— Прекрасно. Значит, все составляете словесные портреты и несете товарищу… Как вас?
— Вова… Владимир Камаев.
— И несете товарищу Камаеву. Он нарисует. Так, дальше. Второй маршрут — сначала по Декабристов, потом по Грязному переулку. Тут могли видеть из окон домов три, шесть и одиннадцать. Пойдете вот вы двое. И третий маршрут — сначала по Морской, потом дворами. Тут каждый дом мог что-то видеть, так что все остальные — туда. Ангел, будешь руководить группой. Всем все понятно?
— Всем, — нестройно промычали рябчики.
— Тогда выполнять! — отчеканил Моня.
Рябчики бросились на выход. Арина улыбнулась их молодому задору.
Не прошло и трех часов, как у Мони появился портрет подозреваемого. Немного карикатурный, но вполне узнаваемый. Наверное. По крайней мере, уже можно было расспрашивать людей, показывая им это.
К особым приметам, по словам очевидцев, стоило добавить также отсутствие музыкального слуха — в процессе кражи лошадей подозреваемый исполнял Утесова крайне немузыкально.
К вечеру Моня раздал рябчикам портреты, на которых гордый Камаев не преминул оставить автографы, и указания, где и у кого спрашивать про изображенного.
Моня светился от радости.
— Возьмем голубчиков! Как бог свят — возьмем! — почти напевал он. —Любит не любит
— Скажи, Давыд, а почему этот Антонов тебя так не любит? — поинтересовалась Арина, когда вечером они остались вдвоем.
— А меня никто не любит. Если я рядом — значит, скоро в атаку поднимут. Меня и вестником смерти обзывали, и дьяволом…
