— В академии… — начал я, вертя в пальцах монету с императорским профилем, — учат астрологии? Или только высшим дисциплинам?
Даша замерла с сахарницей в руках. Сахар-рафинад, купленный сегодня, блестел, как крошечные кристаллы кварца.
— Говорят, там факультеты разные. — Она осторожно положила два куска мне в чашку, хотя я не просил. — Дворяне изучают всякое. Мещане — астрологию, создание талисманов, да зелий целебных… — голос затих, будто она сама испугалась своей смелости. — Вы… хотите поступить?
Вопрос повис в воздухе, смешавшись с ароматом чая и треском поленьев в камине. Я взглянул в окно, где за стеклом темнела ночь, такая же глубокая, как интеграл без пределов. Где-то там, за тридцатью вёрстами, Академия ждала — каменный исполин, обещающий нечто большее, чем просто ярмарочные гадания.
Но прежде чем я успел ответить, Даша вдруг вскрикнула — чашка выскользнула из её рук, обдав платье кипятком.
Ночь после разговора об Академии была беспокойной. Ветер шелестел страницами книг на столе, будто сам воздух торопил меня к решению. Я лежал, глядя на трещину в потолке, которая будто извивалась в сумерках, как интегральный знак, и чувствовал, как мысль, долго зревшая подспудно, наконец оформилась в твёрдое:
На рассвете, когда Даша ещё спала, я вышел в сад. Роса серебрила крапиву, а над прудом клубился туман, словно призраки прошлого танцевали менуэт. У старой беседки, где когда-то отец учил меня шахматам, нашёл ржавые фигуры — король всё ещё стоял под шахом, как в тот день, когда он уехал.
— Вам письмо, — голос Даши заставил обернуться. Она стояла на крыльце, закутавшись в платок, с конвертом в руках. Сургучная печать — двуглавый орёл с жезлом, обвитым магическими рунами.
Отец.
— Даша, — я повернулся, сжимая конверт. — Сегодня поедем к Ермолаеву.
Дорога в город петляла меж полей, где ветер гнал по скошенной стерне волны, напоминающие дифференциальные уравнения. Даша, примостившаяся на облучке рядом с кучером, украдкой поглядывала на меня. Её пальцы то и дело тянулись поправить мою съехавшую набок шляпу, но останавливались в сантиметре от ткани.
Ермолаев принял деньги в конторе, пахнущей кожей и жжёным кофе. Его кабинет украшала картина — Ермолаев в камзоле перед каким-то блюдом. Жуткая безвкусица.
— Не ожидал, — пробурчал он, пересчитывая ассигнации. — Дворяне редко долги возвращают. Считают ниже достоинства.
—Грановские держат слово, — ответил я, глядя, как солнечный луч играет на медной табличке с девизом:
На обратном пути заехали на рынок. Даша, получив наконец жалование, сжала монеты в кулаке так, будто боялась, что они испарятся.
— Купи себе платок, — сказал я, когда она замерла у лотка с тканями. — Шелковый.
— Зачем? — она потрогала алый шёлк, тут же отдернув руку, будто обожглась. — Я же горничная…
— Горничная дворянина. — Я кивнул продавцу, протянувшему отрез. — И заслуживаешь большего, чем заплатки.
Она повязала платок тут же, на рыночной площади, и внезапно преобразилась — будто серая бабочка сбросила кокон. Прохожие оборачивались, а я поймал себя на мысли, что смотрю на неё дольше, чем следовало бы.
Вечером, разбирая книги в кабинете, наткнулся на альбом с фотографиями. Отец на фоне монгольских степей — высокий, в пробковом шлеме, с циркулем в руке. Рядом подпись:
— Вы звали? — Даша заглянула в дверь, неся поднос с чаем. Новый платок оттенял её скулы, делая лицо почти красивым.
— Нет. То есть да. — Я захлопнул альбом. — Поможешь написать письмо?
Она села за секретер, обмакнула перо, и я начал диктовать, глядя, как её рука выводит ровные буквы:
Слова о программе Академии, просьбы о рекомендациях ложились на бумагу, будто формулы на грифельную доску. Даша писала, изредка останавливаясь, чтобы стряхнуть чернильную каплю, и в эти моменты её ресницы отбрасывали тени на щёки, похожие на знаки интегралов.
— Готово, — она протянула лист, и наши пальцы едва коснулись. В доме вдруг стало тихо, будто даже мыши затаились в стенах.
— Спасибо, — сказал я, и это «спасибо» звучало как что-то большее.