Она ушла, оставив за собой запах шёлкового платка и надежды. Я же вышел в сад, где луна висела над прудом, как медный грош в чёрном бархате неба. Где-то там, за тридцатью вёрстами, Академия ждала — циклопический лабиринт из камня и знаний.
— Справимся, — прошептал я, обращаясь к призраку отца в своём сердце. — Справимся.
А в доме, за тонкой стеной, тихо звенела посуда — Даша мыла чашки, напевая мелодию, которую, кажется, не слышала сама. Её голос смешивался с шелестом страниц в кабинете, где письмо Свешникову лежало под прессом, готовое утром отправиться в путь — первый шаг из тысячи навстречу звёздам.
Утро началось со скрипа гусиного пера. Даша, стоя у окна с чашкой чая в руках, наблюдала, как я запечатываю конверт сургучом. Пламя свечи лизало медную печать с гербом Грановских, и воздух наполнился запахом жжёной смолы и старой гордости.
— Отнесёте сами? — спросила она, когда я стряхнул последнюю каплю воска, превратившуюся в рубиновую каплю.
— Лучше я. — Провёл пальцем по шершавой бумаге, чувствуя подушечкой бугорки чернил:
Я незамедлительно поехал в город. Дорога на почту пролегала через базарную площадь, где телеги с сеном оставляли на мостовой редкие колоски. Солнце припекало спину сквозь тонкую ткань сюртука, а из-под копыт лошадей выскакивали искры, будто город высекал огонь из камней. У почтовой конторы, пахнущей пылью и чернилами, толпились купцы в потрёпанных камзолах. Их голоса сливались в гул, напоминающий жужжание пчелиного улья:
— До Киева с молитвами!
— В Нижний срочно, с артефактами!
Почтмейстер, мужчина с лицом, как смятый конверт, принял письмо, шлёпнув печатью с двуглавым орлом. Сургучный оттиск лег поверх фамильного герба.
Возвращаясь, свернул в переулок, где старьёвщик выставил ящик с книгами. Среди потрёпанных томов мелькнул корешок с надписью:
— Три копейки, — буркнул старик, не глядя от лупы, через которую изучал трещину в стеклянном шаре. — Или меняй на гвозди.
Отдал медяк, чувствуя, как монета, ещё тёплая, навсегда покидает пальцы. Книга легла под мышку, тяжелая, как обещание.
Дома Даша драила медный таз песком и водой, её руки покраснели от усилий. Вода брызгала на передник, оставляя тёмные пятна, похожие на контуры неизвестных материков.
— На чердаке протекает, — сообщила она, заметив мой взгляд. — Дождь смыл замазку из птичьего помёта.
Мы поднялись по лестнице, которая скрипела, как старый диван. На чердаке пахло сушёной мятой и вековой пылью. Даша, стоя на цыпочках, пыталась засунуть тряпье в щель под коньком крыши, откуда капало в ритме забытой мелодии.
— Держите. — Поднял её за талию, чувствуя, как лёгкое тело напряглось, а затем расслабилось, доверившись рукам. Её волосы, выбившиеся из-под платка, пахли дымом и ржаным хлебом.
— Спасибо, — пробормотала она, быстро отпрянув, когда пробоина была заделана. Щеки её горели, как фонарики в церковный праздник.
Вечером я чинил замок в кладовой. Ржавые шестерёнки, разложенные на газете, напоминали скелеты древних насекомых. Даша, сидя на ступеньке, вертела в руках маслёнку — единственную фамильную драгоценность, не проданную за долги.
— Отец вашего отца привёз это из Парижа, — прошептала она, проводя пальцем по гравировке с Эйфелевой башней. — Шутил, что внутри дух прогресса запечатан.
Я щёлкнул собранным механизмом — замок захлопнулся с глухим стуком, будто захлопнув и тему. Даша протянула тряпицу, и наши пальцы встретились над масляным пятном, оставив на коже блестящий след.
— Ужин готов, — она вскочила, будто обожжённая невидимым током.
Суп из крапивы и щавеля пах летом и бедностью. Мы ели молча, слушая, как дождь барабанит по новым заплатам на крыше. Даша аккуратно собирала ложкой пенку, оставляя мне гущу с кусочками яйца.
— Вам письмо, — вдруг вспомнила она, доставая из фартука конверт с печатью в виде совы. — От учителя.
Свешников отвечал кратко, как стрела:
Ночью, разбирая программу при свете лампы, я услышал шорох за дверью. Даша стояла в проёме, прижимая к груди свёрток с бельём.
— Вам свечу зажечь? — спросила она, будто оправдываясь за вторжение.
— Садись. — Я отодвинул стопку книг, освобождая место на сундуке.
Мы замолчали. Лампа потрескивала, а за окном ветер перебирал листья, как страницы гигантской книги. Её мизинец лежал в сантиметре от моей руки на столе. Достаточно было шевельнуться — и миллиметры превратились бы в прикосновение.
— Завтра… — начала она, но тут часы в зале пробили полночь, рассыпав звуки, как монеты по каменному полу.