– Вот и наши мальчики, легки на помине. Скажи-ка мне, Семён, приветствия у нас отменили, или, быть может, ты не желаешь здоровья старой больной женщине? – вызывающе встретила доблестный ареопаг учительница математики, впиваясь взглядом в говорившего. В наследство от царского режима в виде «математички» им досталась высокая пожилая женщина с тёмно-фиолетовыми волосами, бывающими обычно в обороте у дам старшего поколения, сильно в летах. Определить её возраст визуально не представлялось никакой возможности, хотя ощущалось, что ей стукнуло далеко за пятьдесят. Но насколько далеко, не знала скорее всего даже она сама. В глаза бросалась её шагреневая кожа, сильно напоминавшая барханы пустыни Гоби, к тому же имевшая цвет пляжного песка – чувствовалось нечто южное в чертах этого лица. Но главное, поражавшее в её внешности – нет, не чёрный мужской костюм в полоску, вероятно, бывший ровесником века, причём не нынешнего. Не глубокий шрам на лице, который, впрочем, почти сливался с барханами. Нет, поражали глаза… Чёрные глаза, горевшие каким-то адским пламенем. Они выражали глубокую муку, нечеловеческое страдание, сочетаясь с хитрым
Как только Надеждинский горделиво взглянул в эти глаза, он тотчас же осёкся и потупил взгляд в пол.
– Чего замолчал, птица-говорун? В коем-то веке тебе нечего сказать? И я не поняла, почему вы ко мне врываетесь как Швондер сотоварищи. Так, выйдите из помещения и войдите как ученики, опоздавшие на урок, – как бабушка отчитала вошедших, словно те как нерадивые внуки разбили вазу и съели все конфеты. Униженный в который раз за утро Надеждинский поспешно покинул помещение, хлопнул дверью, постучал, раскрыл её настежь и закатился громогласным:
– Здравствуйте, Нинель Григорьевна, извините холопов за задержку, позвольте войти окаянным, – с последними словами он поклонился в пояс.
– Ну здравствуй, братец Иванушка. А позволь узнать, голубчик, кто ты, министр лёгкого и среднего машиностроения, али, может быть, секретарь ЦК, что задерживается он, а?! – всё больше и больше закипала Нинель Григорьевна, в конце рявкнув своё «а».
– Вице-король Индии, особа, приближенная к императору! – выкинул с воодушевлением Надеждинский.
– Ах, вице, ах особа… – задыхаясь от злости, выцедила крайне раздосадованная женщина.
– Нинель Григорьевна…
– Я уже сто лет Нинель Григорьевна! – рявкнула она забывшись, но тут же опомнилась.
– Извини, Ксюша, тут, видишь ли,
– У вас телефон звонит.
– Действительно. Алло. Да, здравствуй, душенька. Да, хорошо, после урока зайду. Чего дышу так часто? Да тут ко мне вице-короли Индии пожаловали. Нет, трезвая. После урока расскажу, – смягчилась к концу разговора учительница математики.
– Так можно мы войдём, профессор? – возвратился Семён на прежние рельсы.
– Вы только посмотрите на этого нахала, – обратилась к аудитории Нинель Григорьевна, – нет,
– Со щитом или на щите! – воскликнул поражённые вице-король, – мы ещё увидимся, Бэтмэн, но уже в следующей серии, – закончил он и быстрыми шагами засеменил к лестнице.
– Иди, иди, Бурдж-халиф, или кто ты там, и без родителей не возвращайся! – донеслись ему вослед неистовые крики.
– Здравствуйте, извините за опоздание, можно войти, – посмели раскрыть рты оставшиеся в дверях подданные.
– О, ещё одни. Вы кем будете? Султанами или может быть сразу царями? Заходите и чтоб тише травы. Начинайте делать домашнюю работу, контрольную будем писать на следующем уроке, – отрезала Нинель Григорьевна, погрузившись в наблюдения происходящей за окном жизни.
Глава 4. Бремя воспоминаний
«Спесивый мальчишка, чего он добивается своим поведением? Со свету меня сжить хочет? Так я ещё его переживу. И не таких пережевала… И что понадобилось этой старой алкоголичке? Опять, небось, будет выпрашивать денег «на книги». Знаю я её «книги». Только названия на ценниках в алкомаркете и читает. М-да, совсем пропащая…» – с такими мыслями выходила из столовой Нинель Григорьевна. С долгожданным финалом урока она распрощалась со всеми, как с родными внуками, спустившись на первый этаж перебить негодование от давешней сцены питательным обедом. Когда приём пищи окончился, пожилая, но довольно бодрая женщина потянулась вверх по лестнице. К кабинету Алёны русского языка и литературы ей удалось подняться с немного спёртым дыханием, что никак не помешало длинной иссушенной руке резко дёрнуть дверь на себя. К удивлению, дверь оказалась запертой. «За что мне эти кары, да ещё в день рождения моего усопшего батюшки?» – достала Нинель Григорьевна из широкого жакетного кармана ключ и отперла дверь.
