Увиденное потрясло даже её. Вокруг учительского стола высились груды пустых бутылок пива, куча шелухи от семечек и вонючих очисток воблы на самом столе. Первые парты были сдвинуты вглубь ряда, будто бы Алёна Дмитриевна пыталась дойти до двери, однако не выдержала бремени прямохождения и спустилась на одну ступень эволюции пониже. В атмосфере царила смесь запахов тёплого пива и стремительно разлагавшейся воблы. Такое амбре буквально опьяняло и вмиг делало трезвым – настолько оно было омерзительным.
– Святая Дева Мария, да что ты тут устроила, синь помойная! Тут даже не кабак, тут просто клоака! – как только прозвучали слова сии, храп, сотрясавший помещение, мигом прекратился.
– Нинелечка моя, вот ты… Где ж ты пропадала, масенькая, я тебя тут который час жду-пожду? – вскинула на часы взор Алёна Дмитриевна и, убедившись в их отсутствии, перекинула его на гостью.
– Да ты уж на рабочем месте пьёшь, кто ж тут всё убирать будет? – удивлялась всё больше и больше Нинель Григорьевна. Чувствовалась в её речи некая картинность, наигранность, с которыми она и с плохо скрываемой брезгливостью прошаркала к учительскому столу. С последующей посадкой на стул.
– Думаешь, я не уберусь… Врёшь… – в данном месте их увлекательной беседы пропойца рискнула встать. Правда, сила тяжести оказалась сильнее, и та с грохотом упала на книжный шкаф. Раздался грохот бьющегося стекла и треск прессованных опилок. Очень старая подруга как-то рефлексивно потянулась поддержать падающего титана, но не судьба. Во всей фигуре в чëрном костюме проглядывалось резкое отторжение и отвращение ко всей ситуации со всеми еë декорациями и действующими лицами.
– Голуба моя, чего же ты молчишь, как Лига наций… Ну помоги, Хам, подняться своему захмелевшему батюшке… Эй… Да вы мне манкируете, матушка! – с произнесением посекундно прерывающейся речи хмельная масса сделала над собой усилие и почти вползла на стул. Тишину перебил треск битого стекла.
– Когда же ты стала такой? До этого хоть и бухала, хоть и с какой-то мразью, ну не здесь же, ей-богу! – зароптала Нинель Григорьевна. Чувствовалось в той обличительной филиппике резкое неприятие происходящего кощунства в отношении священных стен «заповедника науки».
– Ну а чего мне… остаётся? Я старая больная… шантрапа… никому не нужная, люмпени… (речь прервал громкий ик), …зированная. Всё, о чём мечтала, всё погибло тогда, с
– Ладно, зачем звала? Опять денег на книги просить? – с нетерпением спросила Нинель Григорьевна, имея насущную надобность покинуть кабинет с человеческим лицом.
– Да куда уж мне… Вся эта интеллигент… ность, всё в прошлом. Я хотела просто поговорить с тобой, уже лет сто не болтали… по душам, – через силу закончила Алёна Дмитриевна.
– Ах, поболтать… Сто лет, ну да, юбилей скоро … Знаешь, что сегодня Надеждинский выкинул?
– А, этот мусью, так он мною вчера, кажется, третировал во все стороны… воспользовался слабостью одинокой «лё фам»… как говорят французы. Хотя знаешь, есть в нём одна особая черта…
– Какого ещё черта? – проявила пассивный интерес Нинель Григорьевна.
– Какая-то, знаешь, непохожесть … Индивидуальность… Остальные носятся со своим «я», хотят, чтобы их любили… А он не такой… Он – Базаров наших дней… Прям как я в молодости… – в конце путаной речи, прерывавшейся иканиями, до засмотревшейся в окно Нинели Григорьевны донёсся звук стремительно рухнувшей тяжести с оглушительным храпом.
Она прекрасна знала этот храп и по тембру могла бы узнать его из миллионов. Теперь же каждая октава отзывалась в ней тяжёлым бременем воспоминаний. С момента начала работы по специальности Нинель Григорьевна Акопян пыталась отринуть непростое прошлое: тяжёлое детство в Адлере, первое знакомство с уличной шпаной, роковой момент «налёта на лабаз», суд, этап в колонию для несовершеннолетних, в память о которой осталось лицо со шрамом. Далее всплывали в памяти выход из зоны, недолгое течение осмысленной жизни и знакомство с Алёной Дмитриевной, благодаря которой, точнее, связям которой, она смогла поступить в педагогическое училище. А уже там недалеко было до угара перестройки и начала преступной жизни наново. Сначала она отказывалась, хотя упрашивали довольно долго – вспоминались тяжёлые годы в колонии, отдавал болью пресловутый шрам. Но Нинель Григорьевна не случайно дожила до своих лет, ибо прекрасно чувствовала текущий момент – тогда момент перелома, когда стало очевидным, что труд учителя в новой реальности никому не нужен. Опять-таки теплились воспоминания о детстве, проведённом в нищете, годы «отсидки», первое время после, когда приходилось браться за любую работу, лишь бы не помереть с голоду. Хотелось же, наоборот, жить на широкую ногу, ни в чём себе не отказывая. И тут подвернулась Алёна Дмитриевна, тогда ещё похожая на человека, а не на карикатуру из журнала «Крокодил», со своей группировкой, да ещё и с покровительством в органах. И Нинель Григорьевна решилась рискнуть по-крупному…
***
